— Не ради всего святого. Ради истории. Оглянитесь вокруг, Мейленфант. Посмотрите, как сильно изменилась Земля в будущем. Конечно, появление инопланетян повлияло на нашу историю, а эти взрывающиеся звезды в небе говорят о том, что нас ждут еще большие перемены. Но ни один человек никогда не контролировал великие силы, формирующие мир, историю, климат и геологию; лишь горстка из нас была свидетелями таких изменений.
— Если никто из нас не может повлиять на ход истории, то вы убиваете меня напрасно.
— А-а. — Она улыбнулась. — Но отдельные люди изменили историю, Мейленфант, — не так, как я пыталась, с помощью заговоров, схем и проектов, а идя в огонь, отдавая себя. Вы видите? И это ваша судьба.
— Вы монстр, Немото. Вы играете жизнями. Правая рука этого деспота каменного века — самое подходящее место для вас.
Она подняла костлявое запястье и смахнула с подбородка слюну с каплями крови, казалось, не слыша его.
Он был переполнен страхом и гневом. — Немото. Пощадите меня.
Она наклонилась и поцеловала его в щеку; ее губы были сухими, как осенние листья, и он почувствовал запах крови в ее дыхании. — Прощайте, Мейленфант.
Веревки на его шее затянулись, и его потащили прочь.
Все остальное развивалось с безжалостной логикой. Как заключенный, приговоренный к смерти, Мейленфант не имел ни выбора, ни реальной воли; ему было легко подчиниться процессу, стать отстраненным, позволить своему страху улетучиться.
К нему действительно относились снисходительно. Ему разрешили вернуться в свою хижину. Он достал свой старый автономный скафандр, упакованный в мешок из веревочной сетки.
Его отвели на край центральной пустоши.
Там его ждала небольшая группа: стражники и две другие пленницы, обе молодые женщины, обнаженные, если не считать набедренных повязок, со связанными за спиной руками. Пленницы безучастно смотрели на него. Мейленфант заметил, что их обеих так сильно избили, что кожа на спинах была содрана до мяса.
Я проделал долгий путь, — подумал Мейленфант, — ради этого: чтобы спуститься в ад с двумя обреченными.
Он снова начал спускаться по грубо сколоченной винтовой лестнице.
Вскоре они спустились так глубоко, что круг открытого неба наверху превратился в голубой диск размером с десятицентовую монету высоко над ними. Единственным источником света были факелы из тростника, расставленные в произвольном порядке. Ступени были грубо обтесаны и располагались слишком далеко друг от друга, так что спускаться было нелегко. Вскоре Мейленфанту стало жарко, ноги заныли.
Лица пленниц были напряжены от страха.
Они миновали два больших выхода, вырубленных в скале по обе стороны от цилиндрической шахты. Воздух у этих выходов был чуть менее затхлым, чем в других местах. Возможно, они вели к большим проходам с востока и запада, которые он заметил снаружи, — туннелям, ведущим в толщу холма.
В сотне метров ниже по склону из установленных на стенах глиняных чаш причудливой формы била вода. Почти вся вода, до последней капли, уходила в спиральные каналы, которые огибали шахту параллельно лестнице. По мере спуска струи били все сильнее — из-за давления воды, подумал Мейленфант, — и вскоре спиральные каналы наполнились бурлящей, пенящейся жидкостью, которая немного разбавляла затхлый воздух в колодце. Но фонтаны и каналы были сильно повреждены огнем, потрескались и были кое-как залатаны; вода постоянно просачивалась.
Мейленфант почувствовал жар и головокружение — возможно, из-за уже принятой дозы. Он потянулся к каналу, чтобы зачерпнуть воды. Но из темноты высунулась костлявая рука и оттолкнула его. Это была одна из пленниц, ее глаза расширились от ужаса.
Мейленфант смотрел на узкие окровавленные плечи пленницы, спускавшейся впереди него. Вот она, совсем еще девчонка, спускается в ад, но все же протягивает руку, чтобы уберечь чужака от беды.
Все глубже и глубже. От дневного света не осталось и следа.
Они дошли до места, где двух пленниц отвели в выдолбленное в скале помещение, предположительно для того, чтобы позже использовать их труд. Прежде чем их втолкнули внутрь, они с отвращением и ужасом посмотрели вниз, в яму. Ведь там находился Двигатель, который должен был стать их палачом.
А Мейленфант продолжал спускаться все глубже. Стражники подталкивали его в спину, заставляя идти вперед.
Наконец спуск стал более пологим. Мейленфант предположил, что они приближаются к центру выдолбленной в скале пещеры. Они остановились примерно в пятнадцати метрах от дна колодца. Дальше Мейленфанту предстояло идти одному.
При свете дымящегося факела он жестами попросил стражников об одолжении. Они равнодушно пожали плечами, не возражая против передышки.
Мейленфант достал из мешка свой потрепанный скафандр НАСА.
Он поднял нижнюю часть скафандра, состоящую из брюк и ботинок, и с трудом в нее втиснулся. Затем надел верхнюю часть скафандра. Надел летный подшлемник "Снупи", а поверх него — шлем с прозрачным забралом, весь в царапинах и потертостях. Закрепил его на шее.
Стражники безучастно наблюдали за ним.
Он оглядел себя. При свете другой звезды Мадлен Мичер потратила немало времени, чтобы починить его скафандр. Он был приличного белого цвета, на рукаве по-прежнему гордо красовались звезды и полосы флага США.
...Но вот короткий ритуал облачения в скафандр был завершен, и события снова подчинились своей логике.
Неужели это конец? После всех его странствий, после долгой жизни он умрет здесь, в одиночестве?
Он почему-то не мог в это поверить. Собрался с духом.
Оставив позади изумленных стражников, он пошел дальше по грубо сооруженной лестнице, все ближе к огню. Пламя плясало и искрилось в забрале его видавшего виды шлема-пузыря, и это было даже красиво. В шлеме было слышно его собственное дыхание, и ему было жарко, он уже чувствовал нехватку кислорода, хотя, возможно, это было лишь игрой воображения. Рюкзак был неподвижен — ни шипения кислорода, ни жужжания вентиляторов, — и он тяжелым грузом давил на спину. Но, может быть, скафандр защитит его еще ненадолго.
Он просто будет идти, спускаться по этим ступеням в темноте, сколько сможет. Он не видел другого выхода.
Однако вскоре жара и духота сделали свое дело, мир вокруг стал серым, и он повалился вперед. Успел выставить руки, чтобы защитить шлем, и перекатился на спину, как черепаха.
Он не мог встать. Может, ему стоило ползти, как де Бонневилю, но он даже на это был не способен.
В конце концов, ему было сто лет.
Он закрыл глаза.
Ему показалось, что он ненадолго уснул. Он даже удивился, когда снова очнулся.
Он увидел над собой лицо: смуглое, тяжелое. Это был де Бонневиль? Нет, тот был мертв.
Толстые надбровные дуги. Глубоко посаженные глаза. Лоб, как у обезьяны, под каким-то полупрозрачным шлемом.
Его несли. Вниз, вниз. Еще глубже в недра горы Кимеры. Его подхватили сильные руки.
Не человеческие руки.
Но потом появился новый свет. Синее свечение.
Он улыбнулся. Он узнал это сияние.
Нечеловеческие руки подхватили его и пронесли через врата. Рейд Мейленфант с готовностью принял боль перехода.
Полыхнула ярко-синяя вспышка.
Глава 27
Лик Кинту
Давным-давно, очень-очень давно.
Великан Кинту спускается с севера.
Ничего.
Ни земли, ни звезд, ни людей. Кинту грустно. Кинту одиноко. Очень одиноко. Ничего, ничего, ничего.
Кинту делает вдох. Что он вдыхает? Ничего.
Грудь раздувается, большая, большая, большая. Круглая. Рот Кинту здесь. Пупок Кинту там. Вдох — глубокий, мощный, вбирает все это ничего.
Кожа лопается, лопнула, лопнула, лопнула. Миры. Звезды. Люди. Выпрыгивают из кожи, хлоп-хлоп-хлоп. Все еще вдыхает, вдыхает, вдыхает, глубоко-глубоко.
Здесь. Сейчас. Лик Кинту. Здесь. Смотри, как лопается кожа, лоп-лоп-лоп, новые миры, новая жизнь, еда. Мы живем там, на Лике Кинту.
Посох Кинту. Люди умирают и не умирают. Внутри Посоха Кинту. Счастливы, счастливы, счастливы. Живут долго, очень долго, бесконечно.
В будущем, очень-очень долго. Кинту бросает Посох, далеко-далеко. Бросает Посох туда, к Пупку Кинту. Люди живут на чреве Кинту, очень-очень долго, далеко-далеко, счастливы, счастливы, счастливы.
А все остальные? Мертвые.
Боль, вызванная переходом, рассеялась, словно испарившийся иней. Он почувствовал твердую мускулатуру рук, которые несли его, железную силу бицепсов.
Его голова была запрокинута назад. Увидел белую мясистую поверхность крошечного безбородого подбородка. Дальше мог видеть только черное небо. Какое-то зеленоватое облачко в вышине. Мерцающее сияние.
Его вес изменился. Он был легким, как младенец, как высохшая веточка.
Значит, это не Земля.
Он мог быть где угодно. Закодированный в виде потока битов, он мог быть отправлен за тысячу световых лет от дома. А поскольку сигналы с седловой точки передаются со скоростью света, он мог быть за тысячу лет до возвращения. Даже загадочная Земля, на которую он вернулся, Земля 3265 года, могла быть такой же далекой, как Темные века от года его рождения.
Или нет.
Теперь над ним нависло лицо, широкое и гладкое, как Луна, заключенное в грубый шлем скафандра, который был не намного сложнее полупрозрачного мешка. Лицо явно принадлежало гоминиду, но на нем были большие массивные надбровные дуги, огромный плоский нос, выдающийся вперед, и низкая линия роста волос. Густые черные славянские брови, и широкие темные глаза. Из-за надбровных дуг казалось, что лицо постоянно чему-то удивляется.
Ее лицо. Это была женщина. Молодая? Кожа казалась гладкой, но он не знал, как она выглядит на самом деле.
Она улыбнулась ему. Это была неандертальская девушка.
В глазах у него потемнело.
Ему не хватало воздуха. Его скафандр был древним и не работал. Это было все, что у него было. Но теперь скафандр должен был его убить.
На лице девушки отразилось явное беспокойство. Она подняла руку — теперь она держала его одной рукой, ради всего святого, — и начала махать правой рукой перед собой. Ее густые славянские брови сошлись на переносице, придав лицу озадаченное выражение.
Она жестикулирует, — подумал он. — От боли?
— Да, больно. — Его рация не работала, а у нее, похоже, не было никакого приемного устройства. Она, конечно, не говорила по-английски, и это было проблемой. Он был американцем, а в его время американцам не нужно было учить другие языки. Может, он тоже мог бы объясниться жестами. — Помогите мне. Я не могу дышать. — Он продолжал в том же духе еще несколько секунд, пока на ее лице не отразилось недоумение.
Широкими шагами, словно лунатик, она потащила его вперед. Голова в шлеме-пузыре моталась из стороны в сторону, ударяясь о стекло.
Теперь он мог видеть пейзаж, мелькавший за стеклом.
Равнина, испещренная свежими кратерами. Земля была красной, но с желтыми, коричневыми, оранжевыми, зелеными и темно-черными прожилками. Она была грязной и покрытой коркой, как старая пицца. Большая часть поверхности была покрыта инеем. За горизонтом виднелся столб газа, который по мере подъема становился голубым и сверкал в тусклом свете какого-то далекого солнца. Столб опускался прямо к земле, как садовый разбрызгиватель.
А в небе было что-то большое и яркое. Это было грязное пятно света у самого горизонта, огромная тарелка с облаками розового, фиолетового и коричневого цветов. Там, где облака смыкались, виднелись тонкие линии турбулентности, завитки и водовороты, словно безумная акварель. Может быть, это был спутник. Но если так, то он был чертовски огромным, раз в тридцать или сорок больше Луны на земном небе.
Его легкие с трудом справлялись с загрязненным воздухом. В воздухе стояла удушающая вонь страха, углекислого газа и конденсата. Он пытался взять себя в руки, но не мог не сопротивляться, пусть и вяло.
...Юпитер. Думай, Мейленфант. Этот огромный "спутник" должен быть Юпитером.
А если то, что он видел, было вулканическим выбросом, то он на Ио.
Несмотря на мучительную боль, он почувствовал огромное, хоть и нелогичное облегчение. Значит, он все еще в Солнечной системе. Может быть, он здесь и умрет. Но, по крайней мере, он не так уж далеко от дома. Это было слабое утешение.
Но... Ио, ради всего святого. В 3265 году нашей эры на Ио, судя по всему, жили неандертальцы, реконструированные по генетическим остаткам в ДНК современных людей. Зачем, черт возьми, — он так и не понял.
Темнота сомкнулась вокруг него, как театральный занавес.
Он начал приходить в себя.
Он находился в какой-то палатке. Она была конусообразной, как вигвам, и возвышалась над ним. Сквозь стены ничего не было видно. Свет исходил от люминесцентных ламп — возможно, реликтов высокотехнологичного прошлого.
Он лежал обнаженным. На нем не было даже простого комбинезона, который близняшки с неудачными прическами дали ему на орбите Земли. Он вяло прикрыл руками пах. Он прожил тысячу лет и преодолел десятки световых лет, но так и не смог избавиться от пресвитерианского воспитания.
Вокруг него сновали люди. Неандертальцы. В палатке они сняли скафандры, сложили их в углу и остались обнаженными.
Он задремал.
Позже девушка, которая вытащила его через шлюз в седловой точке на Ио, ухаживала за ним. По крайней мере, она поила его водой и кормила какой-то вязкой пищей, похожей на горячий йогурт, и жидким бульоном, напоминавшим очень слабый куриный суп.
Он понимал, насколько серьезно болен.
Он получил большую дозу радиации в самом сердце этой радиоактивной печи. Пострадали слизистые оболочки его рта, пищевода и желудка, которые начали отслаиваться; он едва мог есть этот йогурт. Его постоянно рвало, по двадцать пять или тридцать раз в день; его неандертальская сиделка терпеливо обтирала его, но он видел, что в рвотных массах была кровь. Правая голень распухла и стала твердой и болезненной на ощупь; кожа приобрела синевато-багровый оттенок, вздулась, стала блестящей и гладкой. На ягодицах появились мягкие волдыри. Он чувствовал, как выпадают волосы на его теле — на бровях, в паху, на груди.
Он был чувствителен к звукам, и если неандертальцы шумели, у него начинался понос. Не то чтобы они часто шумели: иногда они издавали пронзительное ворчание, но в основном общались с помощью мимики, гримасничая и размахивая пальцами.
Он то проваливался в беспокойный сон, то просыпался. Возможно, у него был бред. Он думал, что скоро умрет.
Его неандертальская сиделка не отличалась богатырским телосложением, но ее тело производило впечатление крепкого. У нее были широкие талия и грудная клетка — с плоскими грудями, — а мышцы на предплечьях казались такими же толстыми, как бедра Мейленфанта. От нее исходила ощутимая аура силы; она была гораздо более физически развитой, чем любой человек, которого когда-либо встречал Мейленфант.
Но больше всего бросалось в глаза ее лицо.
Оно было непропорционально большим, с широко расставленными глазами, приплюснутым носом и слишком широкими чертами, как будто все лицо было растянуто. Челюсть была массивной, а подбородок скошенным и коротким, как будто его отсекли. Над глазами выпирал огромный надбровный валик, костная выпуклость, похожая на опухоль. Он нависал над лицом и оставлял глаза западающими в огромные глазницы с мощными костями по краям, из-за чего казалось, что она — искаженное отражение, как эмбрион в пробирке. Выпуклость на затылке уравновешивала вес огромного надбровного валика, но из-за нее голова была наклонена вниз, так что подбородок почти касался груди, а массивная шея вытянута вперед.
