Но глаза у нее были ясные, человеческие.
Он назвал свою сиделку Валентиной из-за ее русских бровей: в честь Валентины Терешковой, первой женщины в космосе, с которой он однажды познакомился на авиашоу в Париже.
Валентина была больше похожа на человека, чем любая обезьяна, и все же она не была человеком. И именно эта близость и в то же время непохожесть беспокоила Мейленфанта.
Он спал, он просыпался. Возможно, проходили дни, но у него не было возможности следить за течением времени.
Он впал в уныние.
Ему было страшно. Он проклинал Немото за то, что та снова отправила его в изгнание.
Он прижал к груди свой старый изодранный скафандр и провел ноющими руками по нашивке с эмблемой миссии и звездно-полосатому флагу, выцветшим под резким светом Альфы Центавра. Он смотрел на фото своей Эммы, единственное человеческое лицо в этом месте, и плакал как ребенок.
Валентина терпела все это.
И постепенно, к его удивлению, ему стало лучше. Через какое-то время он даже смог сесть и самостоятельно есть.
Валентина, неандерталка с голой задницей, покрытой засохшей грязью, вылечила его от лучевой болезни. Он не мог понять, как это происходит, но был благодарен ей за это чудо. Возможно, дело было в каких-то наномашинах, которые восстанавливали повреждения на клеточном и даже молекулярном уровне. Он уже видел доказательства того, что Земля пронизана древними механизмами из-за пределов седловых точек, со звезд.
А может, дело было просто в бульоне.
Вскоре Мейленфант смог ходить, хоть и с трудом.
Большинство неандертальцев не обращали на него внимания. Они переступали через него и обходили стороной, словно не замечали.
Он же, в свою очередь, с изумлением наблюдал за неандертальцами.
Он насчитал около тридцати человек, набившихся в этот вигвам. Там были взрослые, немощные старики, дети, вплоть до грудных младенцев на руках. Но он чувствовал, что потребуется много времени, чтобы узнать их настолько хорошо, чтобы различать всех по отдельности. Он был образцом иностранца за границей, для которого все были на одно лицо.
Женщины казались такими же сильными, как и мужчины. Даже дети, мускулистые, как олимпийские толкатели ядра, участвовали в работе по дому. Они использовали свои зубы и мощные челюсти, а также каменные орудия, чтобы резать мясо и скоблить шкуры — мясо, как он предположил, должно было доставляться с Земли через врата седловой точки, через которые он сам прошел. Часть мяса они запекали в очагах, если их можно так назвать: это были просто неглубокие ямки, вырытые в земле, выложенные нагретыми на огне камнями и засыпанные землей. Но более мягкое мясо было отдано детям — и, кстати, Мейленфанту через Валентину. Взрослые особи ели мясо в основном сырым; их большие челюсти вгрызались в жесткую мякоть, перемалывая и разрывая ее, мышцы работали, делая ее пригодной для проглатывания.
Один старик, который проявлял к Мейленфанту некоторое любопытство, сильно хромал и так сильно горбился, что его живот нависал над сморщенным пенисом. Мейленфант решил назвать его Исавом. Если он правильно помнил, в Книге Бытия говорится: "Вот, брат мой Исав — человек волосатый, а я — человек гладкий".
Мейленфант посмотрел в глаза Исаву и задумался о том, о чем тот думает. Он задумался о том, как тот мыслит.
Это мой двоюродный брат, но он настолько далек от меня, что представляет собой инопланетный вид, инопланетное сознание. Первое, что сделали мои далекие предки, выбравшись из Африки, — вступили в тесный контакт с инопланетянами, с внеземными существами из далекого прошлого: это был настоящий первый контакт. И когда последний неандерталец умирал в какой-то скалистой крепости во Франции, Испании или Китае, это был последний контакт, который у нас был за тридцать тысяч лет, до тех пор, пока в поясе астероидов не появились гайджины.
Чертовски неприятно быть одному все это время.
У неандертальцев был портативный портал седловой точки. Когда они его установили и воспользовались им, Мейленфант вытаращил глаза.
Это был большой синий обруч высотой около трех метров. Они прошли сквозь него с характерной синей вспышкой и исчезли с Ио. Позже они появились снова с мешками, в которых было много камней, мяса и металлических канистр, возможно, с кислородом. Должно быть, это их связь с Землей, с рудником Кимеры — так его сюда и доставили.
Он подумывал о том, чтобы вернуться тем же путем и попытаться попасть на Землю. Побег. Но это привело бы его только к Двигателю Кимеры, который убил бы его, а если бы он избежал этого, то снова оказался бы в лапах Мтесы.
Возможно, это был бы последний шанс. А пока он застрял здесь.
Что Мейленфант знал о неандертальцах? Почти ничего. Но он помнил, что у них не было речи. У них было неправильно сформировано небо или что-то в этом роде. Он видел, как они жестикулируют, и они явно были умны. Но речь, как гласили теории, которые он помнил, была ключевым преимуществом Homo sapiens. И вот он, говорящий человек, в стране немых.
Может быть, Рейд Мейленфант смог бы научить неандертальцев говорить. Может быть, он смог бы их цивилизовать. Его охватил внезапный энтузиазм.
Он указал на Исава. — Ты. — На себя. — Я. — Ты, — скажи это. Ты, ты, ты. Я. Мейленфант. Мое имя. Мей-лен-фант. А попробуй ты.
Исав некоторое время изучал Мейленфанта, затем отвесил ему сильную пощечину. Она сбила его с ног.
Мейленфант с трудом поднялся на ноги. Его щека ужасно горела; Исав был сильным.
Исав принялся жестикулировать: указал на него, приложил два пальца ко лбу, затем ударил кулаком по лбу Мейленфанта. Он не казался сердитым: скорее, пытался чему-то научить Мейленфанта. Точка. Кулак в голову. Точка. Кулак.
— А, — Мейленфант указал на себя, а затем сложил пальцы в кулак. — Я понял. Это имя, которое ты мне даешь. Слово-жест.
Исав снова ударил его. Беззлобно, но все равно сбил с ног.
На этот раз, поднявшись, Мейленфант беззвучно показал жестами: "указать", "кулак".
Так и продолжалось. Если он произносил больше двух слогов, Исав его бил.
Его словарный запас жестов начал пополняться: десять слов, дюжина, две дюжины.
Он наблюдал за матерями с детьми. Дети тоже получали затрещины, если слишком шумели. Он начал понимать сложную систему жестов и движений, с помощью которой взрослые общались друг с другом — бегло и быстро. Он выучил, наверное, один жест из ста.
Вот и все, что можно сказать о говорящем в стране немых. Для этих людей он был как ребенок.
Прошло много времени, прежде чем он узнал, что жест "кулак у головы", его имя, означает "глупый".
Однажды, проснувшись, он увидел, что все уже облачаются в свои полупрозрачные скафандры: мужчины, женщины, дети и даже младенцы в маленьких люльках. Двое взрослых работали с вигвамом, вытаскивая шесты, на которых он держался, и снимая подстилку.
Похоже, пришло время двигаться дальше.
Прижимая шлем к гениталиям, Мейленфант прижался к стене рушащегося вигвама, обнаженный и напуганный, а вокруг него продолжалась планомерная разборка. У Мейленфанта не было скафандра: только тот древний скафандр НАСА, в котором он прибыл сюда. Что, если неандертальцы решат, что он все еще пригоден для использования? Если он выйдет на поверхность Ио, скафандр убьет его за пятнадцать минут.
К нему подошла Валентина. Она уже была в скафандре, с закрытым мягким шлемом. Она протянула ему еще один скафандр, похожий на содранную с кого-то кожу.
Он с благодарностью взял его. Она показала ему, как надеть скафандр и как заклеить швы ногтем. Скафандр был ему слишком короток и широк, но, похоже, растягивался.
От него воняло мочой, фекалиями и чем-то древним, похожим на запах молока. От него пахло Исавом, старым неандертальцем.
В этом скафандре кто-то умер.
Осознав это, он чуть не расстался со своим завтраком и попытался стянуть скафандр с себя. Но Валентина ударила его по щеке — сильнее, чем за все последнее время. В ее повелительных жестах не было никаких сомнений. Надевай. Сейчас.
Это не Центр пилотируемых космических полетов на мысе Канаверал, — подумал он. — Здесь все по-другому. Смирись с этим, если хочешь остаться в живых.
Он натянул скафандр и застегнул его. Затем стоял, стараясь не обращать внимания на тошнотворную вонь внутри скафандра, пока неандертальцы сворачивали лагерь, а в небе разгорался свет Юпитера.
Утро на Ио:
Над головой колыхались полярные сияния — огромные извивающиеся полотнища света.
Солнце висело низко над горизонтом в виде уменьшившегося в размерах диска и было ярче любой звезды на небе. Оно отбрасывало длинные тени на равнину цвета подгоревшей пиццы. Юпитер висел в небе над горизонтом, как и раньше, — толстый розовый шар в полоску. Но теперь он был в другой фазе, представляя собой полумесяц, терминатор был размыт из-за слоев атмосферы, а темная сторона выделялась на фоне звездного неба — кусок ночи, озаряемый вспышками электрических бурь, которые были мощнее земных и напоминали гигантские фотовспышки, взрывающиеся внутри розовых облаков.
В красно-зеленом сиянии полярного сияния неандертальцы сновали туда-сюда, собирая свой вигвам и другое снаряжение, загружая его на большие сани, похожие на повозки, и деловито переговариваясь жестами друг с другом. Мейленфант взял свою единственную вещь — остатки скафандра НАСА — и закрепил ее на заднюю часть саней.
Когда все вещи были погружены, взрослые неандертальцы начали пристегиваться к постромкам в передней части саней — простым ремням из вездесущего полупрозрачного пластика. Вскоре все были готовы, кроме самых малых детей, которые поедут на нагруженных санях.
Никто не говорил Мейленфанту, что ему делать. Он поискал глазами Валентину и убедился, что занял место рядом с ней. Она помогла ему надеть на себя упряжь, которая затягивалась с помощью простых пряжек.
А потом они тронулись в путь.
Неандертальцы просто впряглись в постромки, как приземистые вьючные лошади. И при свете Юпитера они потащили сани по каменистой поверхности Ио. Оказалось, что сани Мейленфанта сдвинуть с места было немного сложнее, чем остальные, и его команде пришлось поднажать, подавая друг другу знаки, пока полозья с рывком не оторвались от налипшей породы.
Походка Валентины при ходьбе была... другой. Казалось, она наклонялась вперед, как будто ее центр тяжести находился где-то над тазобедренными суставами, а не сзади, как у Мейленфанта. При ходьбе весь ее вес, казалось, приходился на бедра. Это была неуклюжая, почти обезьянья походка — самая нечеловеческая из всех ее черт, насколько мог судить Мейленфант.
Валентина не была приспособлена к длительным пешим переходам, в отличие от Мейленфанта. Возможно, неандертальцы эволюционировали, чтобы вести оседлый образ жизни.
Мейленфант изо всех сил старался не отставать от остальных. Он не понимал, зачем его оставили в живых, если не считать какого-то смутного альтруистического порыва Валентины. Но ему очень хотелось, чтобы все видели, что он отрабатывает свой ужин. Поэтому он добавил свою человеческую силу к усилиям неандертальцев.
Так гоминиды с Земли тащились по поверхности Ио.
Грунт состоял в основном из камня: силикаты, большие глыбы под ногами, покрытые пузырьками. Это был базальт, вулканическая порода, выброшенная из недр Ио. Сера лежала на камне огромными желтыми пластами, хрустя под ногами. Ио был скалистым миром, а не ледяным шаром, как большинство других спутников внешней системы; по размерам он находился на полпути между Луной и Марсом, Ио был спутником земного типа, затерянным здесь, на орбите Юпитера.
Юпитер постоянно менялся, и это было захватывающее, устрашающее зрелище.
Он вспомнил, что Ио был приливно захвачен своим гигантским родителем и все это время находился одной стороной к Юпитеру. Но спутник вращался вокруг пояса Юпитера каждые сорок два часа, и, таким образом, газовый гигант проходил полный цикл фаз менее чем за два дня. А Юпитер, тем временем, обращался вокруг своей оси каждые десять часов или около того. Ему не нужно было долго наблюдать за этим огромным ликом, чтобы увидеть, как вращаются облака, эти турбулентные полосы и цепочки маленьких белых шариков, преследующих друг друга вокруг цветных полос. Но, к его разочарованию, Большого Красного Пятна не было; очевидно, длившаяся веками буря утихла где-то за то тысячелетие, что его не было.
У Юпитера была мощная магнитосфера — радиационный пояс из электронов и ионов, удерживаемых гигантской планетой; внутри этого пояса и вращался Ио. Из-за быстрого вращения Юпитера магнитосфера обрушивалась на спутник, словно невидимый шторм. Это было причиной огромных полярных сияний, которые постоянно возникали над его головой, когда энергичные частицы бомбардировали разреженный воздух этого забытого богом спутника, ежесекундно срывая с него тонны атмосферного вещества. Мейленфант, обнаженный под своим стареньким скафандром, поежился, представив, как этот тонкий, стремительный поток энергичных частиц обрушивается с неба и бьется о его тело.
Но неандертальцев это не беспокоило. Они тянули сани несколько часов, и их следы прорезали равнину, устремляясь прямо к Юпитеру. Мейленфант, которому было сто лет и который все еще восстанавливался после радиационного облучения, мог лишь впрячься в сани и позволить остальным тащить его за собой.
У него сложилось впечатление, что неандертальцы много работали. Они использовали свои крупные тела, как у горилл, там, где Homo sapiens использовал бы орудия труда. Их тела постоянно подвергались сильным физическим нагрузкам. Мейленфант заметил, что на теле Исава, например, было много старых ран: шрамы и неправильно сросшиеся кости. Они словно каждый день взбирались на гору или бегали марафон.
Но неандертальцы смирялись с этим, как с профессиональным риском.
Компенсацией для них была сама физическая составляющая их жизни. Они жили, полностью погрузившись в свой мир. Были энергичными, полными жизни. По сравнению с ними Мейленфант, единственный представитель вида Homo Sapiens, чувствовал себя слабым и вялым, словно блуждал в тумане. Он поймал себя на том, что завидует им.
Неандертальцы пели во время работы — точнее, пели жестами. Это была песня о Лике Кинту. Кинту — одно из немногих слов, которые они произносили вслух. Мейленфант вспомнил, что так звали угандийского бога, дедушку Кимеры. В песне говорилось о том, как Кинту выдыхал из себя воздух, и над его телом, словно вулканы на Ио, появлялись звезды и планеты. Для неандертальцев Кинту был Богом и Вселенной, а Лик Кинту — Мейленфант не сразу понял, что это значит, — так они называли саму Ио.
Для неандертальцев язык жестов был необходим, ведь в их волшебных скафандрах не было радио. Но дело было не только в этом. Это было прекрасно, если немного понаблюдать за этим, за сочетанием танца и речи.
Ему пришлось показать, как пользоваться гигиеническими принадлежностями его волшебного скафандра. По сути, весь фокус заключался в том, чтобы просто расслабиться. Поверхность оболочки впитывала отходы, жидкие и твердые; они просто исчезали в полупрозрачной стене, как будто растворяясь. По крайней мере, большая их часть. На ходу у Мейленфанта не было возможности расстегнуть свой волшебный скафандр, и эту оболочку ему пришлось делить с вонью мертвого старика, а теперь и с его собственными отходами. Неандертальцы явно не были помешаны на личной гигиене. Однако через пару дней Мейленфанту захотелось принять душ.
