За ограждением присматривал неулыбчивый служитель, который носил — чтобы показать людям, что их жертвоприношение имело подлинную цель — артефакты невообразимой ценности: серьги, броши и браслеты из чистой меди, никеля и бронзы.
Служащий в угрюмой, заранее подготовленной речи поведал им, что рудник Маджини — самый знаменитый и экзотический из всех фитошахт, поскольку здесь добывается само золото, которое по-прежнему остается самым ценным из всех металлов. Эти растения горчицы росли в почве, в которой золото, растворенное в основной породе тиоцианатом аммония, содержалось в концентрации четыре части на миллион. Но когда растения собирали и сжигали, в их золе оказывалось уже четыреста миллионных долей золота, которое растения извлекли из почвы за свою короткую жизнь.
Фитошахты, где живые существа медленно накапливали металлы, были, пожалуй, самой важной из сохранившихся на Луне отраслей промышленности.
Как много веков назад понял Фрэнк Паулис, лунный грунт был скудным и небогатым. И все же теперь, когда Земля потерпела крушение, когда космические корабли больше не летали, Луна была всем, что оставалось у людей.
У жителей Луны не было ни средств, ни желания вскрывать верхние этажи своего мира в поисках необходимых им драгоценных металлов. Лишенные сил и инструментов, они были вынуждены действовать более изощренно.
Отсюда и фиторудники.
Технология была старой — старше, чем освоенная людьми Луна, старше, чем сами космические полеты. Викинги, мародеры темных веков истории Земли, добывали железо из "болотной руды" — богатых железом каменных конкреций, которые откладывались на поверхности болот благодаря процветавшим там бактериям — миниатюрным рудокопам, которых викинги даже не замечали. Они сжигали их крохотные трупики, чтобы делать из них гвозди, мечи, сковороды и котлы.
Так и продолжалось на этой потрепанной, выжженной солнцем небольшой планете: бактерии, растения, насекомые, животные и птицы собирали золото, серебро, никель, медь и олово, а их недолговечные тела представляли собой медленно сливающиеся ручейки рассеянных молекул, которые накапливались в листьях, плоти и костях — все ради блага будущего поколения, которое однажды должно будет спасти Луну.
Бердж и Ксения торжественно положили на язык по кусочку листа горчичного растения и медленно проглотили. Ее покрытый старческими пятнами язык почти не ощущал остроты горчицы. Здесь не было укрытий от заморозков, потому что эти бедные горчичные растения не доживут до Заката: они погибнут в течение лунного дня от отравления цианидом.
Бердж встретился с друзьями и растворился в толпе.
Ксения вернулась домой одна, погруженная в свои мысли.
Она обнаружила, что ее семейство тюленей выбралось из океана на берег. Они были здесь частыми гостями. В теплые часы полудня они часами нежились на солнце, самцы, самки и детеныши непринужденно прижимались друг к другу, и так долго, что участок реголита, на котором они обитали, пропитывался их пометом и начинал вонять. Тюлени, в отличие от других земных существ, никак не приспособились к лунным условиям. В условиях слабой гравитации они, конечно, могли бы кувыркаться в воздухе, махая своими ластами. Но они предпочитали этого не делать, а нежиться на солнце, как их предки на далеких арктических пляжах.
Ксения не знала, почему так происходит. Возможно, тюлени просто были мудрее, чем измученные, погруженные в свои мечты люди.
Долгий послеполуденный час погружался в мягкое тепло. Слабый солнечный свет, желто-красный, проникал до самого верха высокого неба.
Земля была хорошо видна, окутанная желтыми облаками — облаками из пыли, обломков скал и испарившегося океана, поднятыми в воздух мощным ударом, произошедшим сто лет назад. Ученые говорили, что на рассеивание этих облаков уйдут столетия. Теперь никто даже не смотрел в сторону Земли, как будто теперь, когда планета больше не могла оказывать помощь своему голубому спутнику, о ней стало неприлично даже упоминать, а ее огромные раны казались чем-то непристойным. Но Ксения разглядела тусклое зеленое облако, окутывающее Землю: это был орбитальный лес, деревья, пережившие столкновение и по-прежнему получавшие питательные вещества из сгустившегося воздуха с помощью своих сверхпроводящих корней.
Столкновение с кометой было относительно небольшим по космическим меркам. Но его оказалось достаточно, чтобы Земля затихла. Никто на Луне не знал, кто или что выжило на ее поверхности. Ксения задумалась, смогут ли даже эти деревья пережить более сильные и частые столкновения, которые, по мнению многих, были неизбежным следствием конфликта в облаке Оорта, когда звездоломы угрожали прорвать кордон гайджинов, а враждующие инопланетные расы век за веком швыряли гигантские блуждающие объекты в перенаселенное ядро системы.
Эти размышления не отвлекли ее от мыслей о болезни Берджа, которая неумолимо прогрессировала. Она была тронута, когда он решил приехать и пожить у нее, чтобы, как он выразился, "дожить до конца".
Ее привязанность к Берджу была вполне объяснима. Ее дочь умерла при родах. Это было не так уж необычно, ведь тазовые кости, сформировавшиеся в условиях высокой земной гравитации, с трудом справлялись с задачей высвобождения огромных хрупких черепов детей, рожденных на Луне, а гены Ксении, разумеется, были напрямую связаны с Землей, с далеким прошлым.
Поэтому она так обрадовалась, когда родился Бердж, сын ее сына от уроженки Луны. По крайней мере, утешала она себя, ее гены, унаследованные от первобытных океанов, ныне затерянных в небесах, долетят и до самого отдаленного будущего. Но теперь, похоже, она лишится даже этого утешения.
Но дело было не в ней, не в будущем и не в ее сложном прошлом. Значение имел только Бердж, здесь и сейчас, и на него она тратила все свои силы, всю свою любовь.
Бердж тратил остатки своей энергии на лихорадочную деятельность. Его по-прежнему не отпускала одержимость Леонардо. Он показывал ей изображения невероятных машин, намного опередивших технологии того времени: валов и зубчатых колес для выработки огромного количества тепла, водолазного аппарата, "самодвижущейся повозки", способной передвигаться самостоятельно. Особенно Берджа заинтриговал знаменитый вертолет. Он построил множество спиралевидных моделей из бамбука и бумаги; они взмывали в разреженный воздух, с легкостью преодолевая притяжение Луны и ловя красноватый свет.
Она не знала, догадывается ли он, что умирает.
В самые мрачные часы — когда сидела с внуком, который никак не мог уснуть, или лежала, прислушиваясь к зловещему, таинственному гулу собственного слабеющего тела, отравленного накопленными ядами и измученного странными искажениями лунной гравитации, — она размышляла о том, как далеко еще могут опуститься люди.
Тяжелые молекулы плотной атмосферы двигались слишком быстро, чтобы их могла удержать лунная гравитация. Через несколько тысяч лет воздух станет разреженным: это долгий срок, но не такой уж недостижимый. Задолго до этого людям придется заново отвоевывать этот мир, который они создали, иначе они погибнут.
Поэтому они собирали металлы, молекулу за молекулой.
Кроме того, им нужны были знания.
Луна превратилась в мир терпеливых монахов, которые бесконечно переписывали великие тексты прошлого, вдалбливая в головы несчастных юнцов ускользающую мудрость тысячелетий. Ксении казалось важным, чтобы народ не утратил сосредоточенности и памяти. Но она боялась, что это невозможно. В технологическом плане они уже опустились до уровня неолитических земледельцев, и молодые люди, едва успев чему-то научиться, были сломлены непосильным трудом.
Она прожила достаточно долго, чтобы понять, что они постепенно, шаг за шагом, утрачивают то, что знали когда-то.
Если бы ей нужно было передать будущим поколениям одно простое послание, одну вещь, которую они должны были бы помнить, чтобы не скатиться в дикость, то это было бы следующее: люди пришли с Земли. Вот она: космология, история нашего вида и надежда на будущее, заключенные в одной загадочной, непостижимой, героической фразе. Она повторяла ее всем, кого встречала. Возможно, эти мыслители будущего расшифруют ее смысл и поймут, что им нужно делать.
По мере того как солнце клонилось к закату, Бердж угасал все быстрее, и вселенная, словно неуклюжий, но бессмысленный механизм, отражала его состояние. В последние часы она сидела рядом с ним, тихо читала и разговаривала, отвечая на его почти подростковые философствования с привычной резкостью, которую она постаралась не смягчать в этот последний час. — Но ты когда-нибудь задумывался, почему мы здесь и сейчас?
Он говорил шепотом, и тусклое золотое сияние его лица было освещено угасающим солнцем. — Что мы такое, несколько миллионов человек, разбросанных по городам и фермам на Луне? Что мы по сравнению с миллиардами людей, которые населяли Землю в великие годы? Почему я жив сейчас, а не тогда? Это так маловероятно... — Он повернул свою огромную лунную голову. — Тебе никогда не казалось, что ты родилась не в свое время, что застряла в неподходящей эпохе, что ты — бессознательная путешественница во времени? — Она бы призналась, что такое чувство возникает у нее часто, но он продолжал шептать.
— Предположим, что современный человек — или кто-то из людей, живших в великие эпохи истории Земли, — оказался бы в шестнадцатом веке, во времена Леонардо. Предположим, он забыл бы все о своей культуре, обо всех ее научных достижениях и знаниях...
— Почему? Как?
— Не знаю... Но если бы это было правдой — и если бы его подсознание сохранило малейшие следы знаний, от которых он отказался, — разве он не поступил бы в точности так же, как Леонардо? Увлеченно изучать, пытаться вписать неудобные факты в господствующие, неудовлетворительные парадигмы, нащупывать более глубокие истины, которые он потерял? Разве ты не понимаешь? Леонардо вел себя точно так же, как путешественник во времени, оказавшийся в затруднительном
положении.
Она думала, что поняла, но, конечно, это было не так. И в свойственной ей бездумной манере пустилась в длинную и напыщенную речь о чувстве неполноценности: о том, как каждый подросток чувствует себя застрявшим в теле, во взрослой культуре, неподготовленным...
Бердж не слушал. Он отвернулся, чтобы еще раз взглянуть на раздувшееся Солнце.
— Я думаю, — сказала она, — тебе следует выпить еще супа.
Но он больше не нуждался в супе.
Казалось, что день закончился слишком быстро, и на землю снова начали опускаться холода, а по краям моря Тихо образовались огромные пласты льда.
Ксения созвала друзей Берджа, учителей, всех, кто его любил.
Она стремилась к великой цели: чтобы атомы золота, никеля и цинка, которые циркулировали в крови и костях Берджа, убивая его, как горчичные растения на Маджини, — по сути, убивая их всех в той или иной степени, — теперь в еще большей концентрации собрались в телах тех, кто придет после него. Возможно, жалкий кусочек золота или никеля, который стоил жизни бедному Берджу, в конце концов, будучи добытым, замкнет цепь, которая позволит первым кораблям с керамическим корпусом преодолеть плотную, губительную атмосферу Луны.
Возможно. Это было слабым утешением.
Но все же они ели суп из растворенных костей и плоти Берджа в торжественном молчании. Они приняли единственный дар его жизни, еще больше сконцентрировав следы металлов в далеком будущем и тем самым сократив свои жизни, как и он.
Она никогда не умела принимать гостей. Молодые люди разошлись при первой же возможности. Она поговорила с учителями Берджа, но им особо нечего было сказать друг другу; в конце концов, она была всего лишь его бабушкой. Она не жалела, что осталась одна.
Еще до того, как она снова уснула, еще до того, как раздувшийся диск Солнца скрылся за зубчатым горизонтом, ветер переменился. Теплый воздух предательски устремился вслед за заходящим Солнцем. Вскоре первые хлопья снега забарабанили по черной, вздымающейся поверхности моря Тихо.
Ее тюлени скользнули обратно в воду, чтобы отправиться на поиски богатств или опасностей, которые ждали их под серединными льдами.
Глава 29
Плохие новости со звезд
Когда Мадлен Мичер вернулась в Солнечную систему — всего через несколько мгновений после того, как пережила боль от последнего перехода через седловую точку, — она с изумлением увидела, что Немото материализовалась прямо посреди ее небольшого жилого модуля.
— Немото. Вы. Что...? Как...?
Немото была маленькой, сгорбленной, с кислой миной на лице. Разумеется, это была виртуальная проекция, причем низкого качества: Немото парила в воздухе, не совсем на уровне пола.
Немото огляделась, словно удивляясь тому, что оказалась здесь. — Мичер. Так это вы. Какое сегодня число?
Мадлен пришлось свериться с календарем: 3793 год нашей эры.
Немото глухо рассмеялась. — Какой абсурд.
Задержки во времени не ощущалось. Это означало, что передатчик должен быть расположен близко. Но, разумеется, Немото никак не могла знать, из каких врат седловой точки появится Мадлен. — Немото, что вы такое?
Немото нетерпеливо хмыкнула. — Я — проекция с ограниченным интеллектом. Моя функция — ждать возвращения звездных путешественников. Я усеяла датчиками всю зону седловых точек, всю систему. Разместила там мониторы, зонды, передатчики. Технологии шагнули вперед, Мичер. Посмотрите сами. Это уже не важно... Послушайте, что я вам скажу.
— Немото...
— Послушайте, черт бы вас побрал. Гайджины сражаются со звездоломами. На краю системы.
— Я знаю, что...
— Война длится пять столетий, а может, и больше. Облако Оорта глубокое, Мичер, как глубокая впадина. Но теперь война проиграна.
Простая и шокирующая жестокость этого заявления поразила Мадлен. — Вы уверены?
Немото разразилась лающим смехом. — Гайджины покидают Солнечную систему. Они даже не пытаются скрыть это от нас. Точно так же, как большинство людей не утруждают себя тем, чтобы посмотреть вверх, в небо, и увидеть, что там происходит... О, многие гайджины остаются: разведчики, наблюдатели, транзитные корабли вроде этого. Но основная часть флота гайджинов — в основном построенная из украденных ресурсов Солнечной системы, из наших астероидов, — начала отступать к седловым точкам. Война во внешней системе окончена.
— А звездоломы...
— На пути во внутреннюю систему. Они уже прошли гелиопаузу, границу солнечного ветра. -Виртуальная проекция замерцала, стала блочной, почти прозрачной. — Близится финал.
— Немото, что я должна сделать?
— Отправляйтесь на Меркурий. Найдите меня. — Она посмотрела на себя, словно что-то припоминая. — То есть найдите Немото.
— А что насчет вас? Немото, что такое проекция с ограниченным сознанием?
Немото подняла руку, которая рассыпалась на светящиеся частицы. Она выглядела озадаченной, словно сама только что это поняла. — Я автономна, эвристична, разумна. Я родилась шестьдесят секунд назад, чтобы передать вам это сообщение. Но моя функция выполнена. Я умираю. — Она посмотрела на Мадлен, словно потрясенная этим осознанием, и протянула к ней руку.
