...Больше всего майору Бражнину хотелось присесть и уснуть. Спали почти все остатки батальона, и, может быть, им удастся поспать часов шесть подряд — впервые с момента высадки.

Майор бесцельно ходил по двору, стукая исцарапанным, пыльным шлемом по верху поножи. Ходил и часто зевал — не от усталости, в воздухе отчётливо не хватало кислорода, кислород атмосферы неумолимо выгорал в кошмарном костре повсеместных боёв. Санитары вытаскивали и вытаскивали наружу трупы: скиуттов складывали отдельно, небрежно-точно распыляя над ними изоляционный порошок; землян — сразу на подъезжавшие платформы. И на них — к одному из полевых крематориев, дым которых круглосуточно уходил в небо планеты, колдовским образом превращался в серебристые гравированные урны с желтоватым порошком...

А от кого-то ничего не осталось. Совсем ничего. Их урны будут пусты — священные, страшные и величественные кенотафы в таких разных и таких похожих домах десятков народов Земли, где их имена будут звучать на разных языках. И никто не откликнется на эти имена больше...

...никто. Но станут имена священной памятью. И над горечью этой памяти, смягчая и смиряя её, расцветут дивной красоты цветы — будущее Человечества. И память станет примером для младших, и щитом в руках новых воинов, и мечом — в тех же руках.

Что перед всем этим — такая мелочь, как смерть?

От битвы с бедой нам нельзя убегать -

Ты плакал, но сделал — что мог...

Спасибо тебе за твои два шага

На трудной Дороге Дорог...

И всё-таки — всё-таки майору вспомнилось вдруг, как ещё в самом начале высадки умирал на его руках почти разорванный надвое мальчишка. Как он старался не кричать, а потом крик прорывался, и мальчик давил его, кусая губы, и глаза делались огромными от нечеловеческого усилия. А потом — к счастью, скоро — боль ушла и он, коротко вздрогнув, жалобно сказал, что не дочитал книжку. Хотел назвать — какую... и уже не назвал. Ушёл в никуда с этой последней детской обидой от неутолённого интереса.

Так неужели и правда наша победа стоит этого? Стоит недочитанных книжек, недоигранных игр, непоцелованных девчонок, несделанных маленьких (и больших!) открытий — всех тех бесчисленных и страшных "не...", которые оставили здесь, в этом мире, мальчишки как единственное напоминание о своих прожитых коротеньких, страшно коротеньких, светлых жизнях? Можно ли так менять? И как жить тому, кто поменял — и остался жив?

То, что принесло Земле победу — не станет ли её проклятьем на века и века вперёд? Может ли вообще быть такая победа?! Победа ли это?!.

..."Мы знали, куда идём и мы прощаем — и мы гордимся..." — услышал майор отчётливо и, тряхнув головой, понял, что он всё-таки уснул на какие-то секунды, уснул на ходу. И теперь он смотрел, как санитары подошли к троим егерям, спавшим сидя у стены. Вернее... двое спали. Третий — что ж, третий тоже спал. Живые посадили его между собою, как отдыхали всегда, и смерть не помешала этому.

Санитары стали поднимать мертвеца и голова в пробитом выстрелами боукастера шлеме мёртво откинулась назад.

— Куда, стой?! — сидевший справа мальчишка проснулся, вцепился в мёртвого товарища, но опомнился. Разбудил другого соседа... Они встали, молча стояли и глядели, как уносят труп. Потом опять сели, уткнулись друг в друга головами и уснули вновь. "Погиб друг," — скажи им кто такое в обычной жизни, и они не находили бы себе места, может быть, даже плакали бы. А сейчас — сели и уснули. Война равнодушна.

Но вот легче ли им от этого на самом деле?

Женщина-санитарка, отстранив напарницу, присела около умирающего мальчишки — у того были вырвана и перемешаны с доспехом и формой часть бока и груди и жил он только благодаря нескольким инъекциям, действие которых, похоже заканчивалось вместе с жизнью. Осторожно положила голову себе на колени, тихо сняла шлем, опустила ладонь на лоб. Мальчишка вцепился в неё обеими руками и... улыбнулся. Слышно было, как он сказал:

— Mami, ihc bin wied'r'a... (1.)

1. Мам, я вернулся (немецк.).

И, удовлетворённо вздохнув (задёргалось торчащее сизым комом схлопнувшееся лёгкое, заходили кровавым редким частоколом сломанные рёбра...), закрыл глаза, не выпуская женской руки из своих грязных перчаточных ладоней...

...Майор Бражнин вышел в один из проломов внешней стены. Встал среди развалин. Снаружи с грохотом шла и шла техника — мимо занятой линии фортов предполья к Восьмиугольнику Крепостей двигались свежие гренадёрские и штурмовые части.

Они ещё будут драться, ожесточённо подумал майор. Кто-то из страха, что мы — не пощадим (мы — пощадим, потому что иначе это будем уже не мы и тогда вся война — напрасно...). Кто-то — из обыденного, почти примитивного чувства воинской верности; другие — из-за намного более высокого чувства воинской чести, и вот им — что сказать им? Что их война неправедна и неправильна?

Они не услышат и будут драться. И в этом есть что-то горькое.

Интересно, подумал майор, многие ли помнят, что войну начала Земля? Конечно, это был удар на опережение — и поспешный удар. Но начали войну мы. И значит, надо соответствовать, потому что такое можно оправдать только великой целью.

А не осталось ли от нашей цели только желание выспаться?

Мимо прошёл сменщик-гелиографист и Бражнин не выдержал — поймал его за плечо и спросил:

— Марсель, а ты знаешь, кто начал эту войну?

Гелиографист неуверенно улыбнулся бурыми, высохшими губами. Посмотрел влево-вправо, как школьник, который не знает верного ответа и каким-то древним инстинктом ждёт, что ему сейчас подскажут, хотя в школах никто давно не делает этого и не надеется на это. Видя, что майор серьёзен, ответил:

— Чужие же, товарищ майор... — и тут же наморщил белый (шлем сберёг и от грязи, и от загара) лоб: — Ой... нет, товарищ майор. Я сейчас вспомнил, нам в школе говорили — наши... — и сам округлил глаза от удивления (1.) .

1. На 5-м году Экспансии военно-учебный корабль ВКС Русской Империи "Александр Казарский", находившийся на орбите планеты Брэссудза вмешался в схватку между повстанцами-шэни и кораблями сторков. Это послужило началом Первой Галактической Войны.

На самом деле, чуть ли не с момент первого контакта обе стороны — Земля и Альянс (созданный специально против Земли как наступательный!) — активно готовились к войне. Идеология и сама моральная суть Земли не терпели соседства Альянса, а Альянс понимал, что Земля самим своим существованием несёт гибель его гегемонии. Земля предполагала начать войну условно в 8 году Экспансии (полное исполнение общеимперской военной программы и широчайшая идеологическая обработка других рас со вполне реальной перспективой вовлечения в активный союз против Альянса таких государств, как Триана, Йостигэн и Джангр). Альянс рассчитывал напасть условно в 7 году Экспансии (окончание переобучения войск с полицейских действий на действия высокой степени сложности и организованности, вовлечение в союз с Альянсом как минимум Йэнно Мьюри). Проще говоря, война началась слишком рано с точки зрения и той, и другой стороны.

— Послушай, — майор придерживал гелиографиста за плечо, не отпускал. — Послушай, а не зря ли это было? Послушай...

— Ну как же зря... — снова неуверенно-неловко улыбнулся мальчишка. — Вы шутите, да?

— Марс, ты куда пропал?! — заорали с крыши, и Бражнин подтолкнул гелиографиста:

— Шучу, конечно. Глупая шутка, я понимаю... Давай беги.

Тот рванул, поднимая облачка пыли подошвами стянутых ремнями сапог, но на бегу недоверчиво оглянулся на миг — как могут только мальчишки, не сбавляя лёгкого шага и не боясь куда-нибудь врезаться. Ещё фельдшера пришлёт, подумал иронично майор, скажет — командир перенапрягся... Хотя мне правда надо лечь и поспать. Вот просто сейчас лечь и поспать. Прямо тут. Или вот тут...

И он вернулся внутрь — и продолжал шагать по двору, как заведённый. Остановился у связистов, упорно возившихся с мощной трофейной станцией — и как раз в этот момент она вдруг ожила (мальчишки даже откачнулись в стороны) русским голосом:

— Мы рождены, чтоб звезды сделать пылью,

Перемешать пространство и простор,

Нам разум дал, чего мы не просили... — а дальше не очень приличное про "реактор" (с неправильным — для рифмы — ударением) и место, куда злокозненный разум его вставил. А потом — насмешливый голос, тоже говоривший по-русски:

— Так, ну мы пошли! Наземка, готовьтесь чистить за нами! — и его перебил другой, проревевший с гневной радостью:

— Sz"vets"g, ez a v"ge! (1.)

1. Альянс, вот и конец! (венгреск.)

Майор Бражнин не знал, где это и что это (1.). Впрочем, можно было легко догадаться, что это — тоже часть победы. Победы... Радиостанция сорвалась в хрипы и стоны, мальчишки-связисты, согласно шипя ругательства на нескольких языках, опять склонились над нею.

1. Когда шли бои на Сельговии, именно русские под эту на ходу перекроенную маршевую песню атаковали зенитную оборону "восьмиугольника крепостей". Одними атмосферными истребителями, потеряв четыреста двадцать из шестисот... Но зенитчики вынуждены были отбивать эту самоубийственную атаку и в наступившем хаосе наземные части подошли вплотную к цели.

Тыловики — в основном женщины и девушки — быстро и сноровисто, можно сказать, бесшумно перелетая с места на место, разворачивали столовку, медпункт, палатки для отдыха, банный комплекс. Командовавший ими немолодой лейтенант, пряча глаза, неловко доложил, что сейчас всё будет готово для десятичасового отдыха — и Бражнин мысленно застонал от радости: десять! часов!! отдыха!!! Он о таком и не мечтал. Даже не верилось, но почти сразу после этого доклада пришло подтверждение на десятичасовой отдых для батальона. Для трёхсот с небольшим человек. Настоящий обед, душ, постели с бельём в кондиционированной полутьме палаток... для раненых — общая квалифицированная помощь и эвакуация...

Распоряжавшийся установкой душевых ещё молодой медик — кажется, шотландец, инвалид, с хорошо различимым электронным протезом правой руки — вдруг остановился около спящих у стены мальчишек, недавно провожавших своего мёртвого товарища. Постоял, чуть нагнувшись, вглядываясь в лица. Потом — отсалютовал, подтянувшись — и, крутнувшись на каблуках, вернулся к своему делу...

Бражнин понял, что, если он ляжет, то уснёт. По-настоящему уснёт. И эта мысль была такой приятной, что он взбодрился, предвкушая, как уже через каких-то полчаса, проследив, чтобы все поели, приняли душ и легли, он ляжет сам и проспит эти желанные десять часов... ну — пусть восемь, надо встать раньше всех и...

... — Товарищ майор, к вам!

Это был мальчишка. Наверное, только-только тринадцать... Видно было, что он быстро и упорно бежал — весь в пыли, губы в липкой белой гадости, красные от жары и усталости глаза. В руке сжат укороченный автомат, левая — обмотана грязной липучкой. На коротко стриженой русой голове — чёрный берет с молотоносной рыцарской рукой — инженеры... инженеры в полутора километрах отсюда долбят скважины, точно. Напрочь не вспоминалось — какое подразделение, и Бражнин едва не кивнул благодарно, когда мальчишка отрапортовал:

— Рядовой Ятсуненко, 917-й отдельный инженерный полк! Товарищ майор, я бегом... Джаго! Прорываются там, — в резком жесте руки была ярость, — сухим руслом... стадо целое. Без техники, правда... — и уже с чистым отчаяньем, без намёка на чинопочитание: — Егеря, вы ближе всех, делайте что-то, а я побежал, там наши...

"Наших" там, скорей всего, уже нет в живых, подумал майор. И он это знает. И всё равно побежит. Потому что там — наши. Точка. Сбегал за помощью, исполнив один долг... теперь надо торопиться на смерть — исполнять другой.

Он обвёл глазами так быстро и заботливо созданный тыловиками солдатский рай для трёх с небольшим сотен человек.

Наверное, будут лишние места. И рай наступит чуть позже. Но почти все мальчишки всё-таки успели пусть кое-как, а проспать больше часа. А он... он ещё потерпит. Потом наверстает.

Теперь у него хватит сил на всё.

Теперь — хватит.

— Не торопись, — майор удержал юного инженера. — Хлебни вон воды, ну и вместе пойдём, — Бражнин прикрыл на миг глаза и, ещё только начиная их открывать, рявкнул зычно: — Подъём, Волки! Есть добыча!

Анатолий Сергеевич Бражнин,

Штабс-капитан Императорского Гражданского Корпуса Лесничих.

4 г. Галактической Эры.

Планета Зелёный Шар.

ИСТОРИЯ ВТОРАЯ

Сторки?

Сторков я, конечно, не любил. Да, собственно, мне их любить было и не за что, сами подумайте. Вся война против нас на них держалась. К концу ближе они своих союзников только что не пинками воевать гнали. И сами бились до последнего, пригрозили свою планету взорвать. И взорвали бы. Это точно.

Они же упрямые — жуть. Жалобу или стон хоть выжать — семь потов сойдёт. Я ещё воевал, видел их раненых, много раз видел. Мальчишку одного помню, в наш госпиталь принесли прямо передо мной — живот ему разорвало, правую руку почти оторвало. Медсестра ему говорит: "Кричи, глупый, сердце не выдержит!" — а он глазами сверкнул на неё и по нашему отвечает: "Меня учил отец — от боли не кричать, у врага пощады не просить!"

Вот такие они, с тем и бери. Пустым пистолетиком, да и полным, я б таких не напугал.

Нет, конечно, война и их сильно пообломала. Что говорить, если к тому времени их у нас в плену больше миллиона сидело, а сколько за войну перебывало — и не сосчитаешь... Кто-то, разумеется, сам сбежал, а так всё больше меняли в первое время, много меняли — я ещё мальчишкой был, помню. Потом озлились и мы и они, да и не до этого стало. И надзор за пленными ослаб здорово с одной-то стороны, людей не хватало — а с другой — устали все очень сильно. И они тоже. Можно сказать, до пленных толком и дела не стало никому: не разбегаются толпами, не восстают, с голоду не мрут — и всё.

Собственно, с того история-то моя и началась.

Домой я вернулся уже для службы не годным. Ни для какой, разве что в тылу. Я так и рассчитывал — тридцать лет разве годы?! А так всё-таки общее дело плечом подопру, да и победа скоро. Майором-то я быть не хотел. Вообще офицером быть не хотел. Когда демобилизовали по ранению — сразу решил, что вернусь домой и стану лесничим. Вот это — моё, оно моё и есть. Ну и стал я лесником на Девятом кордоне.

Дома моего в Надречном не осталось. Да там всё в развалины было... Я знаешь когда понял, что мы победили? Когда увидел, как посёлок восстанавливают. Нам впору на этих руинах озвереть было. Ничего нет. С пустого места начинать. Завоешь, да и в лес побежишь, там выжить проще. Но, выходит, и нас правильно учили, и мы своих детей правильно учили — никто зверем не стал. Никто. Людьми мы остались и всё восстановили. Вот так.

А о себе... Я — что. Я вот первое время надеялся — мои отыщутся, да не отыскались ни тогда, ни потом. А служба всё-таки нелёгкая. И важная, вот в чём дело — не скажешь себе: мол, сегодня полежу передохну. И стала мне мысль приходить, особенно по ночам: а ведь наверное добьёт меня война. Тут и умру. И не то чтобы страшно было, а как-то тоскливо от такой мысли. Выходит, всё. Конец и мне, и моему роду тоже.