Игры... И теория

'Я была дрянью. Я была слепой, тупой, эгоистичной дрянью. И сейчас я пришла, чтобы сказать ей, что ухожу...'

Она всё же постучала тремя короткими ударами. Тишина. Потом раздались быстрые шаги. Дверь распахнулась.

Мать стояла на пороге и Диззи с ужасом осознала, что она забыла, как выглядит самый близкий человек... Забыла. Год в прошлой жизни, потом служба и смерть, потом возвращение, потом бесконечные месяцы учёбы, тренировок, попыток не сойти с ума от знания будущего — и всё это время она не помнила лица матери. А теперь стояла и смотрела, и внутри неё всё рушилось...

Мать постарела, пусть ей было лишь слегка за сорок. Постарела не так, как стареют от времени... Волосы, которые Диззи помнила огненными, теперь были густо тронуты сединой. Лицо испещрено глубокими морщинами, которых раньше не было, особенно вокруг глаз... А сами глаза, которые смотрели на неё сейчас, были красными.

Халат на ней был старым, выцветшим, с застиранным узором. Диззи помнила его, мать носила тот ещё когда Диззи была маленькой. И сейчас, глядя на неё, Диззи вдруг поняла: мать не покупала себе новых вещей. Никогда. Всё, что было, уходило на её учёбу... На школу, которая должна была дать ей будущее.

'А я даже не поблагодарила... Я просто ушла...'

— Мама, — сказала Диззи, и голос её сел, превратившись в хрип.

Мать смотрела на неё. Не двигалась. Не говорила. Просто стояла и смотрела, и на её лице сменялись эмоции, которые Диззи не могла разобрать. Шок? Гнев? Боль?

— Mija... — голос матери сорвался. Она замолчала, сглотнула. — Ты пришла.

Диззи кивнула. Слова, которые она крутила в голове несколько недель... Улетучились.

Мать шагнула вперёд. Медленно, словно боялась, что дочь исчезнет, растворится в утреннем свете. Подошла, подняла руку, коснулась её лица сухими пальцами.

— Ты похудела, — невпопад сказала мама. — Ты... Что?..

Диззи не могла ответить. Она смотрела в лицо матери и чувствовала, как внутри неё разрывается нечто, что она держала в узде месяцами. То, что она строила каждую ночь, чтобы не слышать чужих мыслей, чтобы не сойти с ума, чтобы выжить... Трещало.

— Заходи, — мать аккуратно взяла её за руку, потянула в дом. — Заходи, ты... Ты пила кофе? Ты ела?

Диззи позволила увести себя, но не могла найти слов. Шаг, второй, третий... Она переступила порог.

Запахи лаванды. Звуки старого дома. Свет, падающий из окна на просиженный диван, на вышитые салфетки, на фотографии в рамках... Всё было таким же, как в детстве. Казалось, что время остановилось здесь, в этой маленькой комнате, пока она училась, любила, умирала и воскресала...

Мать усадила её на табурет у кухонного стола, сама засуетилась у плиты. Диззи смотрела на её спину, на ссутуленные плечи, на руки, которые на автомате доставали чашки, синтетические кофе и чай... Всё те же движения и жесты, виденные дочерью тысячи раз.

— Мам, — всё же нашла в себе силы Диззи. — Я...

— Молчи, — мать не обернулась. Голос её дрогнул. — Дай мне... Дай мне минуту.

Диззи замолчала. Смотрела на фотографии на серванте.

Свадьба родителей... Она в годовалом возрасте с огромным бантом... Выпускной из начальной школы... И отец. В рамке, на почётном месте.

Фотография была старой, немного выцветшей, но лицо его легко можно было узнать. Молодой, улыбающийся, с нашивками сержанта мобильной пехоты на плечах и знакомым шлемом в руке. Он стоял на фоне какого-то морского пейзажа, опираясь на автомат, и смотрел в камеру так, словно знал, что его фотография будет висеть в гостиной ещё долго после... После того как он умрёт.

'Солдат. Как я. Она просто любила его... Как я. А я была слишком глупа, чтобы понять...'

Мать поставила перед ней чашку, вырвав из мыслей. Села напротив. Смотрела.

— Год, — сказала мать. — Год, Изабель. Ни звонка. Ни письма. Я не знала, жива ты или...

Она не договорила.

— Я не могла, — тихо сказала Диззи.

— Не могла? — голос матери дрогнул, стал выше. — Не могла набрать номер? Не могла написать сообщение? Я думала, ты меня бросила. Думала, что ты... Что ты стыдишься меня. Что тебе эта школа, эти твои новые друзья...

— Нет, — Диззи перебила, и в голосе её прорвалось отчаяние. — Мама, нет. Я не... Я не стыдилась...

'Стыдилась, сука...'

— А что тогда? Что, Изабель?

Диззи смотрела на неё и не могла ответить. Не могла сказать: я была эгоистичной дурой, которая думала что ты слабачка, попёрлась на службу за парнем и умерла на другой планете, и когда я очнулась, я не знала, кто я, и слышала мысли всех вокруг, и боялась, что меня заберут в лабораторию, и каждую ночь мне снилось, как жук рвёт меня, и я не могла говорить с тобой, потому что если бы я услышала твой голос, я бы сломалась, я бы всё рассказала, и ты бы не поняла...

— Я не могу объяснить, — сказала она. — Просто... Я не могла... Прости меня.

Голос Диззи окончательно осел. Мать смотрела на неё... Долго. Потом медленно кивнула, как будто принимая сердцем то, чего не понимала разумом.

— Ты пришла, — тяжело сглотнув сказала она. — Это главное...

Она встала, обошла стол, присела рядом. Взяла руки Диззи в свои. Пальцы у матери были шершавыми, с мозолями, которые никогда не проходили...

'Она работала всю жизнь... Работала, чтобы я ни в чём не нуждалась. Чтобы я могла учиться... Чтобы могла стать кем-то...'

— Ты так изменилась, — тихо сказала мама, вспоминая. — Твои глаза... Они стали совсем как у него...

— Как... Как у папы? — сдерживая боль спросила девушка.

— Он тоже так смотрел, — мать погладила её по руке. — Как будто видел что-то, чего другие не видят. Как будто уже был там, куда другие только собирались... Он охотился на диссидентов. Ты знаешь? Ему сказали — иди, и он пошёл... А я осталась с животом, с тобой внутри... И ждала. Ждала, пока не пришли люди в форме и не сказали, что его больше нет...

Диззи зажмурилась. В прошлой жизни она не слышала этих слов. Не хотела слышать... Для неё отец был героем, а мать — женщиной, которая застряла в прошлом и не могла двигаться дальше... Диззи презирала её за это. За то, что она не хотела смотреть вперёд, не хотела радоваться жизни... А сейчас внутри всё переворачивалось. Потому что мать делала для неё всё, всегда любила... И даже сейчас была права. Диззи видела. Видела больше, чем кто-либо, и это убивало её.

— Мам, я... — она запнулась, не найдя в себе сил на обычную беседу. — Я пришла попрощаться.

Руки матери замерли.

— Что?

— Меня призвали, — сказала Диззи. Каждое слово давалось с трудом, их приходилось буквально выталкивать из себя. — Я должна идти на службу.

— Какую службу? — голос матери стал ещё ниже, почти шёпотом. — Ты же...

— Всё изменилось, мама.

— Что изменилось? — мать встала. Диззи чувствовала, как её руки дрожат а в голосе появляются истеричные нотки. — Что могло измениться?! Ты же не хотела! Ты говорила, что не хочешь в армию, что это не для тебя! Что...

— Я не хочу, — Диззи подняла голову, стараясь не дать слезам волю. — Я не хочу, мама... Но у меня нет выбора...

Мама... Замолчала. Надолго. Очень надолго... Диззи чувствовала, как внутри неё поднимаются чувства, что она сдерживала весь этот разговор. Не только горечь прощания и боль от того, что она снова уходит... Но и страх. Холодный, липкий, мерзкий страх, который жил в ней с того момента, как она открыла глаза в этом времени...

'Я знаю, что будет. Я знаю, что через несколько месяцев этот район, эти улицы, этот дом... Её...'

— Мама, — сказала она, всё же собравшись. — Мне нужно, чтобы ты кое-что сделала.

Мать посмотрела на неё сверху вниз.

— Что? — раздражённо ответила она.

— Уезжай. Из Буэнос-Айреса.

Тишина... Она мгновенно сталь столь густой, что Диззи слышала, как тикают часы в соседней комнате.

— Что? — переспросила мать. Голос её стал осторожным, таким, каким она бы говорила с больным. — Ты сов!..

— Уезжай, — повторила Диззи, перебив. — Прямо сейчас. В ближайшие недели. Поезжай к тёте в Мендосу... Хоть куда! Просто... Не оставайся здесь... Умоляю...

Мать смотрела на неё как на человека заявившего, что небо зелёного цвета.

'...suplica... como se pueda... marido...'

Мысли мамы впились в неё, вызывая стыд и боль. Диззи закрыла лицо руками, давя на глаза и пытаясь не слышать...

— Зачем? — спросила мама. — Зачем мне уезжать? Здесь мой дом. Моя работа, твой отец здесь...

— Папы больше нет! — резко посмотрела ей в лицо Диззи. Но слова прозвучали резче, чем она хотела... — Прости, но... Его нет. А ты есть. И я не хочу...

Она замолчала, сжав зубы. Нельзя было говорить то, что она знала... Нельзя было сказать, что через несколько месяцев на Буэнос-Айрес упадёт метеорит и город перестанет существовать! Нельзя было сказать, что она просто не переживёт этого во второй раз...

— Что ты знаешь? — голос матери стал строже. В нём появилось подозрение, которого Диззи так боялась в детстве...

— Мне никто ничего не говорил, — 'Правда.' — Я просто... Я чувствую. Здесь будет неспокойно. — 'Ложь...' — Я хочу, чтобы ты была в безопасности.

— Неспокойно? — мать усмехнулась, но в усмешке не было веселья. — Везде неспокойно, mija. Мы в шестом секторе, тут всегда неспокойно для таких, как мы...

— Тогда тем более, — Диззи подалась вперёд, силясь подобрать слова. — У тебя есть льгота по отцу? Ты можешь попросить переселение. Скажи, что хочешь быть ближе к родственникам, хо...

— Изабель, — мать резко перебила, и в её голосе появилась спокойная, непоколебимая уверенность матери-одиночки. — Я не уеду.

— Мама...

— Я не уеду, — твёрдо повторила мать. — Здесь я родилась. Здесь я вышла замуж. Здесь похоронен твой отец. Здесь я вырастила тебя. И здесь я буду ждать тебя, когда ты вернёшься.

Диззи смотрела на неё, и внутри всё разрывалось. Она знала этот тон. Знала это выражение лица. Мать не сдвинется с места. Ни за что. Даже если Диззи скажет правду... А она не могла.

'Я не могу сказать... Если я скажу, то она или не поверит, или поверит, и тогда я должна буду объяснять, откуда знаю. А если я объясню...'

— Пожалуйста, — сказала она окончательно сломавшимся голосом. — Пожалуйста, мама. Сделай это для меня.

Мать смотрела на неё... Очень, очень долго. Слишком внимательно, слишком долго, медленно покачивая головой.

— Ты боишься, — шёпотом сказала она. — Не за себя. За меня. Что случилось, mija? Что ты?..

Диззи молчала. Она не могла ответить... Не могла сказать, что видела, как город, в котором она выросла, превращается в пылающий кратер. Что видела списки погибших, в которых имя её матери было одной строчкой из миллионов. Что видела, как сослуживцы сходят с ума от ярости и горя, когда узнают, что их семьи исчезли...

— Просто поверь мне, — умоляла она. — Пожалуйста. Уезжай.

Мать взяла её лицо в ладони. Пальцы были тёплыми, пахли лавандой и кофе.

— Ты на него похожа, — сказала она. — Он тоже приходил перед тем, как... — мама тяжело вздохнула, глаза наполнились влагой. — Говорил, что я должна быть готова... Что если что-то случится, я должна уехать к сестре...

Диззи смотрела в её глаза, и в них было то, чего она не видела раньше. Или не хотела видеть... Усталое, выстраданное принятие женщины, которая уже потеряла мужа и знала, что может потерять дочь, которую с таким трудом воспитала... И слёзы.

— Он тоже просил, — всхлипнула мама. — И я не послушала... Я думала, если останусь здесь, если буду ждать, он вернётся... А он не вернулся...

Она отпустила лицо Диззи, провела трясущейся рукой по её волосам.

— Теперь ты просишь. И я... Я подумаю, — сказала она с тяжёлым сердцем. — Не обещаю... Но подумаю.

Это было больше, чем Диззи надеялась... И бесконечно меньше того, что ей было нужно.

— Подумай, — прошептала она, обессиленная разговором и мыслями. — Пожалуйста.

Мама подошла к серванту, сняла фотографию отца. Каждое движение давалось ей с трудом, что чувствовалось дочерью... Медленно вернулась, положила её на стол перед Диззи.

— Он был сержантом, — сказала мать. — Он тоже думал, что у него нет выбора... Он тоже хотел выжить... Но он пошёл, потому что ему сказали. И не вернулся...

Диззи смотрела на фотографию. На молодого, улыбающегося мужчину с чёрными кудрями, который не вернулся... Который оставил жену с ребёнком и памятью, которая будет болеть всю жизнь.

— Я вернусь, — едва окрепшим голосом сказала Диззи. — Обещаю, мама.

— Ты не можешь знать этого.

— Да... — Диззи посмотрела на мать, с трудом отведя взгляд от лика на фото. — Я... Я не повторю его ошибок.

— Каких ошибок? — тяжело спросила она.

— Верить, что они тебя защитят, — сказала Диззи. — Верить, что ты для них что-то значишь... Я сделаю так, чтобы у меня был выбор, мама.

Она не знала, откуда взялись эти слова. Они вырвались сами. Всё, что копилось в ней месяцами, прорвалось наружу в этих словах. Мать в ответ посмотрела на неё, тяжело молча. Потом протянула руку и взяла её за пальцы.

— Ты так похожа на него, — сказала она. — Так же говоришь. Так же смотришь. И так же... Так же ничего не боишься.

— Я боюсь... — закусила губу Диззи, чувствуя, что её силы подходят к концу. — Я очень боюсь, мама.

И это была правда. Единственная правда, которую она могла сказать открыто... Мать вдруг шагнула вперёд и обняла её, крепко прижимая. Так, как не обнимала никогда... Быть может, Диззи просто не помнила, потому что была слишком маленькой, или слишком глупой, или слишком занятой своей жизнью, в которой не было места матери...

Её прорвало. Она уткнулась лицом в живот матери, в запах лаванды, кофе, старого халата... И заплакала. Не тихо, не контролируя дыхание. По-настоящему — навзрыд, сотрясаясь всем телом, как ребёнок, который потерялся и наконец нашёл дорогу домой.

— Mija, — шептала мать, гладя её по голове. — Mija, тише, тише... Я здесь. Я здесь...

— Я не хочу терять тебя, — сквозь слёзы выдавила Диззи. — Я не хочу, чтобы ты... Я не смогу...

Она не могла сказать... Не могла сказать больше, чем уже сказала.

— Ты не потеряешь, — мать обнимала её, раскачивая, как в детстве. — Ты вернёшься. Ты сильная... Ты всегда была сильной...

— Обещай мне, — сказала Диззи, отстраняясь и глядя мокрыми глазами. — Обещай, что подумаешь о переезде! Что не останешься здесь, если станет опасно!

Мать смотрела на неё. В её глазах тоже были слёзы, которые она больше не сдерживала.

— Обещаю, — без сил сказала она.

Диззи знала, что это не гарантия... Знала, что мать может не сдержать слова... Но это было всё, что она могла получить. Она ещё раз прижалась к матери, запоминая тепло, запах, биение сердца, каждую деталь... Потом выпрямилась, разорвав объятия. Медленно пошла, но всё же обернулась на пороге... Мать стояла в дверях, кутаясь в халат, и смотрела ей вслед. Солнце било в окна, и в этом свете её седые волосы казались огненными.

'Как в детстве...'

— Я люблю тебя, мама, — нашла в себе силы Диззи на самые главные слова.

Она быстро вышла на крыльцо. Лаванда пахла так сильно, что кружилась голова. Солнце слепило заплаканные глаза.