Мадмуазель Сорви-Голова

Довольно часто Ее Величество раздает подарки, например свои платья, один или два раза надетые, какие-то дорогие безделушки, красивые, но бесполезные, заслуживающие только стоять на каминной полке, и тому подобное. Но увы, все эти дорогие подарки — это "Un embarras inutile", и для фрейлин получение таких подарков всегда превращалось в "Avoir un fardeau" (французские выражения 17-го века аналогичные нашему "чемодан без ручки — и нести тяжко, и выбросить нельзя). И вместо розданных "старых" безделушек и платьев королева тут же заказывает новые, еще более дорогие, погружаясь в пропасть долгов все глубже и глубже.

Да, Генриетта-Мария иногда влияла на супруга и в финансовых вопросах, так однажды ей удалось уговорить супруга не вводить еще один новый налог. Это произошло только потому, что я смогла ее убедить, а король не смог отказать в просьбе беременной жене, ожидая рождения наследника. Увы, это получилось только один раз. И вскоре после рождения наследника Чарльз продолжил свою сумасбродную политику назначения новых налогов, увеличения старых и прямых конфискаций имущества с арестами невиновных. При этом он и слушать не хотел ничего о том, как реально увеличить доходы Англии, что предлагали самые разные люди, включая его министров и депутатов Парламента.

Я думаю, что если Чарльз продолжит такую свою финансовую политику еще лет пять, семь или чуть больше, то Англия свалится в религиозную войну, а он сам закончит свою жизнь так же, как ее закончила его бабка — королева Мария Стюарт...

Если ты будешь поставлена перед необходимостью выбирать, чему служить — человеку или стране, человеку или принципу, всегда выбирай страну и принцип.

Безусловно, монархи сильны дворянами, так же верно и обратное — дворяне могут быть только в монархии. Одно укрепляет и поддерживает другое. Но иногда, ради спасения монархии приходится жертвовать конкретным монархом...

Март — апрель 1636.

Амьен — Суассон — Амьен.

Все это безусловно важно, но уж очень скучно.

Ладно, беру тетрадь с номером "IV". Оказывается, это даже не рукопись, это переплетенные воедино отчеты управляющих моим Монфланкеном за двадцать пять лет — с 1605 по 1630 год! Они все расписали: сколько у меня людей, кто и чем занимается, что выращивают и что производят, какие урожаи собирают, какие налоги платят короне, и все такое прочее. Весьма и весьма подробно. Финансы и политика с налогами, налоги, политика, деньги и финансы. И так далее.

Я все это прочитаю. Обязательно. Но только позже, и не завтра, а только тогда, когда смогу сама управлять своим баронством Монфланкен. Наверное это случится только тогда, когда я сама стану старой бабушкой и окончательно поселюсь в Монфланкене и займусь хозяйством. А сейчас справлялись и справляются с ним управляющие? Вот пусть и дальше так и управляют. А мне присылают отчет раз год, с этим я точно буду регулярно разбираться, но только раз в год, не чаще...

А сейчас, сейчас еще не время для этого. Те более что именно сейчас я совершенно не могу думать о финансах. В моей голове постоянно крутится одна странная мысль о герцогине де Шеврез. Нет, не так, мысль эта вовсе не об этой сумасбродной герцогине, о нет! Я вовсе не собираюсь соблазнять священников. И тем более эта мысль не о детях! Я еще слишком молода, что бы становиться мамой. Нет, безусловно, я знаю, что в моем возрасте многих девочек выдают замуж. Как королев — и Анну Австрийскую, и Генриетту-Марию, и Елизавету. Но мама и папа мне пообещали, что я сама выберу себе мужа, когда сама этого захочу.

Мысль, которая крутится непрестанно в моей голове совершенно о другом, в том числе и о моей маме. Если коротко, то я тоже хочу путешествовать. Путешествовать в тех краях, где я еще не бывала, и делать это самостоятельно. Путешествовать верхом, так же, как это делает герцогиня де Шеврез, и как сделала моя мама, когда сама приехала сюда, в Амьен из Берри.

Мне уже шестнадцать, скоро я покину монастырь. Но вот чего я действительно хочу для себя? Мальчишкам проще, они могут поступить в мушкетеры или в гвардию. А девушкам куда? Можно конечно в камеристки или фрейлины, но я этого не хочу, это я точно знаю. Заняться живописью, как Артемизия Джентилески? Говорят, я талантлива. Но хочу ли я заниматься этим всю жизнь? Надо подумать, хорошо подумать.

Уже средина марта, дороги скоро просохнут, но еще не жарко... Самое время для путешествий, или еще рано? Вот только куда бы мне направится, так чтобы не скучно? А что если???... Да, именно! Надо все хорошенько еще раз обдумать и спросить Матильду кой — о чем.

Ладно, пока продолжу чтение. Нет, не могу читать, мысли путаются, и я постоянно отвлекаюсь.

И кстати, что это за притча про две дюжины коров, тучных и тощих?

Где там моя Библия?

А, ладно, Библия подождет. Сейчас я пойду и спрошу Матильду, а то пока я все для себя не проясню, не успокоюсь, я не смогу воспринимать читаемое.

Итак...

— Матильда, за этот год ты получала письма или какие-либо известия от своего жениха? — спросила я, входя в келью Матильды.

— Нет, ничего не получала...

— Получается, ты не только его ни разу не видела, но даже писем от него не получала... А ты хоть знаешь как его зовут и где он сейчас находится?

— Знаю. Зовут его Пьер, Пьер де Монглат, а находится он сейчас, так же как и мы, в монастырской школе, только в мужской.

— А где именно этот монастырь и эта школа, ты знаешь?

— Знаю, родители говорили, это школа бенедектинского монастыря недалеко от Суассона, в пригороде, ближе к Эпаньи... А тебе это зачем? — удивленно ответила Матильда.

— Так ты хочешь увидеть своего жениха?

— Увидеть его???? Хочу! Но как?

— "Как" — это просто. Поехать и посмотреть для того чтобы знать какой он. А может он жуткий урод, или у него есть любовница, или и то и другое? — я пошутила, но Матильда кажется, шутку мою не поняла.

— Но все же, как именно это сделать?

— Просто! Приехать в монастырь и посмотреть на него!

— Приехать и посмотреть? Но кто же пустит нас в мужской монастырь?

— Так к нам же приезжали и родители, и братья и женихи. В монастырь и в школу никого из них обычно не пускали, но мы-то выходили за его стены, не так ли? Вот и он сможет ненадолго выйти из монастыря, если к нему приедет в гости кузен, например.

— Кузен?.... Ага, кажется, я тебя понимаю. Ты предлагаешь отправиться в этот монастырь самим?

— Да, именно это я и предлагаю!

— Но как?

— Просто, так же как это делала моя мама. Отправиться туда верхом, Эпаньи это примерно в трех днях пути на восток, если ехать через Амьен, Руа, и Нуайон. Уверена, мы доберемся туда без проблем. Наши трофейные лошади в монастырской конюшне, деньги у нас есть, оружие тоже. У нас даже почти полные мужские костюмы есть. Может разве что еще новые шляпы купить, дабы наши прически спрятать? Хотя моя мама спокойно путешествовала одна и в обычном женском платье.... Упросим аббатису отпустить нас на пару недель, съездим туда, и ты его увидишь. И вдруг он тебе понравится, и ты влюбишься?

— Скажешь, тоже, влюбишься. Смотри сама не влюбись! — весело ответила Матильда, которой моя идея пришлась по вкусу и мы стали готовиться к нашему первому путешествию.

Осталось дело за малым — уговорить нашу аббатису отпустить нас из школы немного раньше, самих и без родителей, всего на пару недель. Аббатиса посещает нашу школу каждую неделю, а иногда и дважды в неделю, вот к очередному такому посещению я сочинила спич, для убеждения аббатисы, приводя в пример мою маму. Аббатиса выслушала меня молча, не задала ни одного вопроса и коротко ответила:

— Я обдумаю вашу просьбу и сообщу вам свое решение.

Через неделю, когда аббатиса приехала в нашу школу в следующий раз, уже под вечер, перед самым отъездом она позвала нас и спросила:

— Так как, дамы, вы уже собрались в дорогу? Если да, то берите ваши вещи и садитесь в мою карету. Так и быть, привезу вас в Амьен, в монастырь, там возьмете ваших лошадей и утром отправитесь дальше.

— Спасибо!!! Мы быстро!!! — это все что я смогла сказать в ответ.

И так, рано утром 21 апреля 1636 года мы с Матильдой покинули стены монастыря, и началось мое первое самостоятельное путешествие. Почти самостоятельное, если быть до конца честной, все же я не одна, а с подругой. К полудню я поняла, насколько я была самонадеянной. Одно дело урок верховой езды, который длится от силы два часа, и совершенно другое — провести весь день в седле. Вечером, когда мы прибыли наконец в Руа, мы едва смогли сползти с наших коней, отдать их на попечение слугам в таверне, а самим завалиться спать, в комнате которую мы сняли с Матильдой на двоих. Все мое тело в виду отсутствия привычки к долгой верховой езде болело так сильно, что я даже не могла спуститься в общий зал таверны поужинать. Матильда чувствовала себя ничуть не лучше. Поэтому следующий день мы посвятили отдыху, и отправились далее только 23 апреля. В Нуайон мы прибыли тоже вечером и устроились в более приличной гостинице на рыночной площади. В этот день я чувствовала себя лучше, чем в первый день нашего путешествия, но мы все равно мы решили провести следующий день в Нуайоне. Утром 25 апреля, еще в гостинице переодевшись в мужское платье, как шевалье, мы отправились в школу для мальчиков монастыря бенедектинцев, куда мы и приехали вскоре после полудня.

Монах-привратник в этой школе не удивился нашему визиту, внимательно выслушал нас, затем поручил наших лошадей заботам других монахов, пригласил нас в кордегардию, и попросил подождать. Ждали мы примерно с полчаса, и наконец-то к нам пришли, но это был вовсе не Пьер, а пожилой монах! Меня это удивило. Монах этот спросил:

— Молодые люди, это вы хотели бы увидеть Пьера де Монглат?

— Да, это мы. Но где сам Пьер? Почему он не пришел? Неужели он что-то натворил и сейчас отбывает епитимию? И ему запрещено покидать школу? — с монахом разговаривала Матильда, я не вмешивалась и только слушала.

— Да, он действительно сотворил ужасное...

— Так что случилось, святой отец? И кто вы?

— Я приор этой школы. А Пьер сбежал, вот что случилось...

— И давно он сбежал, скажите на милость, святой отец?

— Да, почти год тому назад, еще прошлым летом. А вы почему им интересуетесь?

— Пьер наш кузен, правда, виделись мы давно, можно сказать еще в детстве, перед тем как родители отдали его в вашу школу. С тех пор мы все выросли и стали старше немного ...

— А мы точно про одного и того же Пьера говорим? — недоверчиво спросил монах.

— Давайте проверим, святой отец. Нашему кузену Пьеру сейчас должно быть семнадцать лет, он красивый, выше меня на голову, шатен с карими глазами, и у него уже растут усы. Про усы и рост это мне написали в письме его родители, сам-то я Пьера встречал очень давно, когда мы еще детьми были. Еще он носит перстень с родовым гербом, на гербе...

— Да, он такой, как вы говорите, молодой человек, так что это именно тот самый Пьер. А вот про его перстень я ничего не скажу. Мирское сие, монаха не касается. Да и носил он его не на пальце, а на шнурке на шее вместе с крестиком, и кажется ладанкой, так что перстень этот никто толком и не видел.

— Благодарю вас, святой отец, что уделили нам время. Мы поедем и отпишем родителям эту новость.

— Так его родители все знают, я им сам написал, когда это случилось. Ну ладно, ступайте с миром, дети мои, и не грешите! А мне надо вернуться к своим обязанностям.

И забрав наших лошадей, мы покинули эту монастырскую школу. Матильду эта новость погрузила в мрачную меланхолию.

— Так вот почему его родители так легко согласились отложить свадьбу, на которой сами так настаивали... Они знали, что он пропал. И что теперь будем делать? — тоскливым голосом спросила Матильда.

— Думать... А для начала предлагаю продолжить наше путешествие, и направится в Суассон. В Суассоне я еще не бывала и до него ближе, чем возвращаться в Нуайон. Мы можем сегодня не успеть в Нуайон до закрытия городских ворот. В Суассоне отдохнуть денек-другой, поглазеть на тамошние достопримечательности и тогда уже возвращаться в нашу школу. Кстати, само бенедектинское аббатство, которому принадлежит сия школа, самое старое во Франции, ему уже тысяча лет и в нем короновали Пипина Короткого. Представляешь, какая древность? Вот погуляем по городу, посмотрим на эту древность, отдохнем. И может, что-то и придумаем.

Вечером в гостинице в Суассоне, после ужина Матильда, все еще пребывающая в мрачной меланхолии, потребовала большой кувшин вина, и мы выпили это вино вдвоем, запершись в нашей комнате. Я знала, что утром нам будет очень плохо, но и оставить подругу тосковать в одиночестве, я не могла. Впрочем, когда мы проснулись на следующий день, а это было уже далеко после полудня, голова у меня болела намного меньше, чем два года тому, когда мы напились в трапезной монастыря. Но про это я уже говорила. Мы провалялись весь день в кроватях и естественно, никуда в город не выходили, разве что глазели на рыночную площадь из окна нашей комнаты. Зато полностью прошла усталость от езды верхом. И когда я проснулась на третий день, я чувствовала себя бодрой и полной сил, готовой к продолжению путешествия. Я разбудила Матильду. Странно, что не состоявшаяся встреча с женихом, выбранным родителями и которого она никогда не видела, так сильно подействует на мою подругу. Не могу понять почему? Она что, убедила себя, что любит того, кого ни разу не видела? Ладно, убедила — не убедила. А просыпаться пора!

— Вставайте, мадмуазель, вас ждут великие дела! — с этими словами я растолкала подругу.

— Какие-какие дела? Ты это о чем? — Матильда изволила проснуться.

— Великие! Для начала наша традиционная гимнастика! Пропавший жених, которого ты никогда не видела, вовсе не повод запускать себя! Давай, давай, двигайся! Конечно комната в гостинице весьма тесная по сравнению со двором нашей школы, на котором мы занимаемся, но постояльцы гостиницы нас точно не поймут, если мы все это будем проделывать у них на глазах во дворе гостиницы. Несмотря на тесноту, я прекрасно размялась, да и моя подруга тоже.

— Я сейчас такая голодная, что могу сама съесть целого вепря! Да что там вепря! Целого быка!

— Да, да, двух, двух быков и двух вепрей! — я пошутила. Мы спустились на первый этаж, в общий зал гостиницы, позавтракали и отправились гулять по городу.

Во время прогулки, я пополнила свой походный альбом новыми рисунками, и как всегда, когда я рисую, меня посетила новая странная мысль:

— Матильда, ты так горюешь из-за того что не смогла увидеть жениха, которого тебе выбрали родители?

— Ну да, я уже смирилась с мыслью и о нем и о замужестве. Но почему ты спрашиваешь?

— Потому, что как мне кажется, ты его видела, и даже нашла его прехорошеньким.

— Ты это о чем????

— О ком, подруга, о ком. Я о Пьере! Помнишь того юного грабителя?

— Ты хочешь сказать что это был он ????

— Именно!!!

— Это невозможно!

— Но почему? Имя тоже, возраст тот же, шатен, кареглазый, высокий, сбежал из бенедектинского монастыря. Все совпадает!