1920/1921: Жестокие Годы

— Могу. Я знаю, где эти бараки и покажу вам ближний путь.

— Вот и хорошо. Давайте познакомимся. Меня зовут Владимир.

— Мария.

Женщина быстро собрала разложенные вещи в корзину, и мы пошли, только не в сторону центра, а она взяла левее, по каменистой тропе, через пустыри.

Стоило нам отойти от окраины рынка метров сто, как из-за сухих кустов показались, идущие нам навстречу, двое солдат с винтовками. На папахах нашиты наискосок красные ленты. У одного из них, помимо оружия, с левого плеча свисал туго набитый солдатский мешок. Они шли и курили, о чем-то спокойно беседуя. При виде нас сразу не насторожились, видно, сыграла роль корзина Марии и мое поношенное пальто, да и стороны мы смотрелись как семейная пара, которая возвращается с торга.

"Патруль? — вслед за мыслью правая рука автоматически сжала рукоять "Люгера" в кармане пальто. Большой палец привычно сдвинул флажок предохранителя.

Стоило нам сблизиться, как солдаты насторожились, их ощупывающие, настороженные взгляды скрестилось на мне и судя по всему, признали во мне офицера. Вот только скинуть трехлинейку с плеча, перехватить ее, передернуть затвор и направить ствол — это три-четыре секунды быстрых, резких движений, а выстрел из пистолета через ткань кармана или навскидку займет секунду. В нашей ситуации, дистанция нескольких шагов, солдаты превращаются в мишени, а понять, что я вооружен, по положению руки в кармане, окопникам было несложно.

Вот только я не собирался воевать за чужие для меня идеалы прапорщика Кригера, потому поздоровался первым — спокойно, без вызова:

— Здорово, товарищи.

Усатый, с желтыми от табака усами, лишь кивнул, мазнув по мне тяжелым взглядом. Второй, помоложе, буркнул: — Здорово, коль не шутишь.

Мы, с Марией, шагнули в сторону, уступая тропу. Солдаты молча прошли мимо, обдав нас запахом вонючего самосада. Пройдя два десятка метров, я резко оглянулся и в тот же миг солдаты обернулись. Пару секунд мы мерили друг друга взглядами, а затем каждый двинулся своим путем. Проливать кровь никто не хотел.

Мария почувствовала неладное, только когда я оглянулся, но при этом лишь недоуменно посмотрела на меня. О том, что эта встреча могла закончиться для кого-то смертью, она и не подумала — всю дорогу ее занимали свои невеселые мысли.

Окраина встретила нас придушенным лаем собак и горьким запахом гари.

— Бараки там, — Мария ткнула левой рукой, показывая мне направление. — Пройдете этой улочкой, сразу увидите. Только место там нехорошее.

— Мне выбирать не приходится, — криво усмехнулся я. — Спасибо.

— Погодите, бар... Владимир. Я не знаю... правильно ли поступаю. Вот только... как ни прикинь, выхода нет. Вы там, на рынке, вступились за меня...

Сырой порыв ветра хлестнул меня по лицу, заставив поторопить женщину.

— Не тяните. Что вам надо от меня?

— Я хочу вам предложить переночевать в усадьбе.

Я слышал краем уха на рынке о брошенных дачах и усадьбах, но считал, что они все расположены далеко от города.

— Так пошли. Чего мы стоим?

— Все не так просто.

— Да говорите вы уже! — воскликнул я, чувствуя, как во мне начинает подниматься раздражение.

— Выслушайте меня, пожалуйста, Владимир, — Мария подняла на меня жалобные глаза. — По-другому мне никак не объяснить. Тринадцать лет я состояла в услужении у господина и госпожи Думских. Они меня, сироту, из деревни взяли. Все это время я им верой и правдой...

Я слушал ее и подмечал детали: выговор у женщины был правильный, чистый — сразу видно городскую выучку и долгую жизнь в приличном доме. А вот жалостливую историю про голодных детей, она, похоже, присочинила, чтобы выгадать кусок сала. Ну да ладно.

— Хорошо мы жили, — тихо продолжила она, а ее пальцы нервно теребили концы, завязанного на голове платка. — Пока барыня не скончалась. Схоронили мы ее под Михайлов день, а спустя три дня барин сгинул. В тот день я отлучалась к сестре, воротилась, сумерки наступали, а в доме ни звука. Поставила на кухне самовар, кликнула барина раз, другой, бывает задремлет, а в ответ — тишина. Наверх пошла, но в его кабинет, без спроса, соваться не посмела, покойница приучила к порядку. Спустилась, вышла в сад и там нет никого. Вернулась, не зная, что и думать, страшно мне стало, а тут вдруг сверху стон раздался. Хриплый такой, мертвый...

Женщина замолчала, видимо снова переживая ужас, судя по ее побледневшему лицу. Я терпеливо ждал.

— Я побежала на кухню, схватила лампу, зажгла и бросилась наверх.

И тогда, на ступенях, сбоку, увидела темные капли. Кровь... Когда поднималась в первый раз уже темно было, вот я и не разглядела. В кабинет распахиваю дверь, а ковер кровью залит, портьеры изорваны, стул перевернут, но только нет никого! Бросилась к спальне барина, а за спиной опять этот жуткий хрип идет, из пустой комнаты. Тут у меня сердце и зашлось. Вспомнила, как барыня сказывала про призрака, первого хозяина, казненного за измену государственную. Будто тот является, когда в доме душегубство случается. Закричала я дурным голосом и помчалась вниз по лестнице. Оставила лампу у входа, зачем-то схватила приготовленную к продаже корзину с вещами и побежала. Очнулась уже на тракте, в версте от усадьбы. Больше я туда не возвращалась.

Слушая ее сбивчивый рассказ, я сразу его проанализировал, отсеивая мистику от реальности. Призрака отбросил сразу.

"Скорее всего, бандиты или дезертиры. Хозяин, когда вернулась Мария, лежал раненый. Отсюда и стоны. С кровью тоже понятно. Полковник начал отстреливаться, ранил кого-то, и бандиты сбежали".

— Давно это было?

— Так два дня уже прошло.

— Идемте. Покажите, куда идти.

— Я покажу вам дорогу, только мне-то туда ходу нет, душа заходится от страха.

Наконец, мы вышли по широкой дуге на самую дальнюю городскую окраину, упирающуюся в холмы. Тут Мария остановилась. Город остался у нас за спиной, укутанный сизой дымкой, а впереди лежала заброшенная каменистая дорога, петлявшая между скалистыми гребнями. В балках росли густые заросли кустов, которые сейчас уныло колыхались под резкими порывами зимнего ветра.

За дорогу я выяснил все, что мог об усадьбе. О подходах к дому, о расположении комнат, о саде, о погребе-холодильнике, даже о сломанном в одном месте заборе. Как сказала Мария, от того места, где мы сейчас стояли, до усадьбы Думских было верст семь по каменистому тракту. Раньше полковник на дрожках с верхом за четверть часа добирался, только лошадь еще осенью отобрали белые при отступлении. Я быстро прикинул в уме: для тренированного человека по сухой дороге — чуть больше часа бодрого хода, но по раскисшей зимней колее, да еще в гору, да с тяжелым мешком на плече — тащиться мне туда два-два с половиной часа. А день уже стремительно катился к закату, сумерки в зимнем Крыму падали быстро.

— Вот эта дорога, — женщина указала рукой на колею, петлявшую между холмами. — Немного пройдете, там будет съезд на Алексеевку, вы мимо него берете, и идите все время вверх, к скалистой гряде. Там валун большой у обочины лежит, серый. Как дойдете до него, значит, половина дороги пройдена. С Богом, Владимир. Как приду к сестре, обязательно за вас помолюсь.

— Погодите, Мария, мы же о встрече не договорились. Подойдете завтра?

— А можно здесь встретиться? — робко спросила женщина.

— Хорошо. Тогда к часу дня, — назначил я время. — Мне там надо будет осмотреться. Сегодня вряд ли получится. Пока дойду — уже темнеть начнет.

— Вот, ключ возьмите, — женщина сняла с шеи просмоленную веревочку, на которой висел массивный ключ со сложной бородкой. — Этот от черного входа, который ведет со двора, через кухню. Парадную-то дверь, может, ветром захлопнуло, там замок с язычком, поэтому этот тоже возьмите, он от парадной двери.

Взяв ключи, я опустил их в карман пальто, к "Люгеру". Информации было достаточно. Мешок на плечо — и пора идти в гору, пока уходящее солнце окончательно не оставило эти холодные холмы.

ГЛАВА 4

Под ногами чавкала "крымская грязь": коварная, скользкая, как мыло, смесь липкого серого суглинка и крошеного известняка. Справа темнели обрывы, слева глухой стеной начинал густеть оголенный зимний лес. Чем дальше я уходил от городских застав, тем глубже становилась тишина. Исчез злой собачий лай с окраин, перестал доноситься далекий, дребезжащий звонок симферопольского трамвая. Теперь только мокрый ветер свистел в голых придорожных кустах терновника да мерно хлюпала жижа под толстыми подошвами моих сапог.

Пальто, выменянное у татарина, оказалось теплым, но тяжелым, сукно намокло и неприятно сковывало движения в плечах. Дорога стояла пустой. Ни заградительных патрулей, ни случайных беженцев — только сиротливо торчащие на обочине остатки сломанной подводы да жирные серые вороны, с хриплым карканьем кружившие над пустырями. Съезд на Алексеевку, был отмечен свежей тележной колеей.

Идти в гору становилось все труднее, временами ноги беспомощно разъезжались на известняковой каше, но упорства мне было не занимать. Прошел час с лишним тяжелого хода, прежде чем я добрался до приметного валуна, обозначавшего половину пути. Несмотря на пронизывающий, липкий холод, спина под пальто была мокрой от пота. Слабость после болезни давала себя знать. Скинув с плеча мешок, сел на плоский бок камня, чтобы перевести дыхание. Немного подумав, достал из мешка хлеб, лук и сало. Перекусив, посидел еще минут десять, после чего отправился дальше.

"Положим еще час на подъем, — прикинул я в уме, глядя на начавшее тускнеть небо. — В любом случае останется около часа светового времени чтобы по-быстрому осмотреться".

Я подошел к дому, когда землю уже начали окутывать зимние сумерки. Мое предположение подтвердилось: дом оказался, не усадьбой, как утверждала Мария, а обычной загородной дачей. Это было добротное белое каменное здание с четырьмя фасадными колоннами, стоявшее на самом срезе каменистого плато и прижавшееся тылом к черной стене соснового бора. Когда-то оно выглядело нарядно, но сейчас, в серых декабрьских сумерках, напоминало оскаленный череп с выбитыми зубами. Окна первого этажа были заколочены крест-накрест, обвалившаяся штукатурка обнажала желтый инкерманский камень, а входная дверь была распахнута настежь.

"Брошенный дом или капкан на дурака? Дверь настежь — слишком дешево, — моя подозрительность подскочила в геометрической прогрессии. — Дыра в заборе слева. Хм. Ловушка? Проверим".

Бесшумно вытянул пистолет из-за пояса, снял с предохранителя. Пройдя вдоль забора, нашел дыру. Осторожно проникнув через пролом в заборе, я попал в запущенный сад. В сад заходил короткими перебежками, от ствола к стволу. Стволы яблонь держал строго на линии огня с окон второго этажа — если там наблюдатель, я у него в "слепой" зоне. Глубоко в саду нашел разобранную на две трети на дрова беседку, в которой, в далекое спокойное время, хозяева пили чай. Чуть дальше, за густыми кустами сирени, обнаружился приземистый холм ледника с массивной деревянной дверью. Подошел ближе. Тяжелая дверь, густо обитая полосовым железом, была закрыта, а на кованых петлях висел крупный амбарный замок. Без лома или родного ключа сюда не сунешься. За ледником — отвесная скала, густо заросшая диким виноградом. Убедившись, что с тыла мне ничего не угрожает, перебежал к кухонному крыльцу.

Дверь черного входа неожиданно оказалась открытой, что выглядело весьма странно, так как Мария утверждала, что убежала из дому через парадный выход. Осторожно переступил порог. Дом встретил меня запахом человеческого жилья и табака, но сквозь них пробивался другой "аромат" — резкий, металлический, бьющий в ноздри тревожной нотой. Не сразу мне удалось разглядеть пятна засохшей крови на полу, слишком мало света попадало через забитые, крест-накрест, окна первого этажа.

Двигался по коридору бесшумно, перекатывая стопу с внешнего ребра на подошву — так старые половицы не скрипят. Замер у лестницы на второй этаж. Прислушался, пропуская сквозь себя тишину. Следы крови вели наверх. По витой лестнице поднялся без единого звука, снова замер на какое-то время. Дом молчал, не издавая ни звука. Пахло пылью, старой кожей и едва уловимым сладковатым душком. Труп. Этот запах не спутать ни с чем.

Запах разложения привел меня в кабинет. Войдя, быстро оббежал глазами комнату, оценивая обстановку. Книжные полки. Кожаное кресло и массивный стол. Отброшенный к стене стул. Много крови. Тяжелая портьера исполосована ножом — с нее срезали шнур.

"Нападавший действовал один. Вступил в рукопашную с хозяином, получил ранение, перехватил руку шнуром и сбежал. Грабеж или личные счеты. Впрочем, это сейчас неважно".

Достал из кармана платок, прикрыл лицо. Тело лежит где-то здесь. Тайник нашелся быстро, его скрывала фальшь-панель, изображающая книжный шкаф. Он легко откатился назад, так как не был поставлен на фиксатор. Сладковатый, приторный дух разложения перемешался с запахом дорогого табака и старой бумаги, создавая тошнотворную смесь, от которой к горлу подкатил комок. Я шагнул в узкую щель, где одиноко стояла конторка и прислоненный к ней дробовик. Рядом с ней, привалившись к стене, на полу сидел бывший хозяин этого дома, полковник Думский. Его лицо представляло одутловатую маску серо-зеленого цвета, глаза смотрели в пустоту, а правая рука все еще сжимала рукоять нагана. На полу валялась шкатулка, а на полу раскиданы золотые николаевские десятки и драгоценности жены полковника. Ран на груди у него не было, зато под телом виднелась лужа свернувшейся крови.

"Удар в спину, — мысленно подвел итог осмотру.

Быстро выйдя из кабинета, я обошел комнаты второго этажа. Дом был пуст. Спустившись вниз, закрыл парадный вход ключом, который мне дала Мария, затем вернулся к черному ходу и в распахнутой настежь двери обнаружил ключ, торчащий с наружной стороны. Дубль ключа Марии. Гадать не стал. Закрыв дверь черного хода, прошелся по первому этажу. Найдя кухню, выложил продукты из мешка и осмотрелся. Печка оказалась в рабочем состоянии, а в углу аккуратно высилась небольшая поленница сухих колотых дров. Более того, за дверью в чулане обнаружились полтора мешка антрацита, что наводило на серьезные размышления. В Симферополе люди спиливали нижние ветки деревьев и заборы на дрова разбирали, а тут — целые запасы. Полазив по кухонным ящикам, наткнулся на американские консервы, чай и сахар.

"О продуктах Мария промолчала, но тут все понятно. Вопрос в другом: кто ты такой, полковник Думский?".

На кухне обнаружилась керосинка, которую узнал по описанию Миши Медникова. Связываться с ней не рискнул, хотя от горячего чая и вареной картошки не отказался бы, поэтому пришлось довольствоваться сухим пайком. Нарезал хлеб, сало, лук, вскрыл банку тушенки. Ел с жадностью голодного зверя, параллельно собирая в голове картинку убийства.

"Вор шел наверняка, рассчитывая на пустой дом. Наводка от Марии? Едва ли, не тянет она на соучастницу — слишком простая и открытая, все эмоции напоказ. О тайнике налетчик явно узнал где-то на стороне. Вот только опытный бандит взял бы с собой ствол, отправляясь к бывшему военному. Место здесь глухое, хоть пали из пулемета — никто и не почешется, а у грабителя с собой лишь нож. Может, случайный дезертир или бродяга? Но двери постоянно закрытые, да и дыру в заборе еще найти надо. Впрочем, картина в целом понятная. Грабитель прокрался в кабинет и ударил старика ножом в спину. Но Думский — тертый калач: успел развернуться и всадить в ответ пулю. Попал в руку, потому что ублюдок сообразил срезать шнур с портьеры и наложить жгут. Бывалый, возможно, воевал. Дальше что? Полковник хрипит за дверью тайника с золотом. У бандита из руки хлещет кровь. Сунься в дверь — еще схлопочешь пулю. Больно, страшно, времени нет. И он сбежал. Примерно так картинка вырисовывается. Все, хватит. С покойником буду разбираться завтра".