1920/1921: Жестокие Годы

— Могу. Я знаю, где эти бараки и покажу вам ближний путь.

— Вот и хорошо. Давайте познакомимся. Меня зовут Владимир.

— Мария.

Женщина быстро собрала разложенные вещи в корзину, и мы пошли, только не в сторону центра, а она взяла левее, по каменистой тропе, через пустыри.

Стоило нам отойти от окраины рынка метров сто, как из-за сухих кустов показались, идущие нам навстречу, двое солдат с винтовками. На папахах нашиты наискосок красные ленты. У одного из них, помимо оружия, с левого плеча свисал туго набитый солдатский мешок. Они шли и курили, о чем-то спокойно беседуя. При виде нас сразу не насторожились, видно, сыграла роль корзина Марии и мое поношенное пальто, да и стороны мы смотрелись как семейная пара, которая возвращается с торга.

"Патруль? — вслед за мыслью правая рука автоматически сжала рукоять "Люгера" в кармане пальто. Большой палец привычно сдвинул флажок предохранителя.

Стоило нам сблизиться, как солдаты насторожились, их ощупывающие, настороженные взгляды скрестилось на мне и судя по всему, признали во мне офицера. Вот только скинуть трехлинейку с плеча, перехватить ее, передернуть затвор и направить ствол — это три-четыре секунды быстрых, резких движений, а выстрел из пистолета через ткань кармана или навскидку займет секунду. В нашей ситуации, дистанция нескольких шагов, солдаты превращаются в мишени, а понять, что я вооружен, по положению руки в кармане, окопникам было несложно.

Вот только я не собирался воевать за чужие для меня идеалы прапорщика Кригера, потому поздоровался первым — спокойно, без вызова:

— Здорово, товарищи.

Усатый, с желтыми от табака усами, лишь кивнул, мазнув по мне тяжелым взглядом. Второй, помоложе, буркнул: — Здорово, коль не шутишь.

Мы, с Марией, шагнули в сторону, уступая тропу. Солдаты молча прошли мимо, обдав нас запахом вонючего самосада. Пройдя два десятка метров, я резко оглянулся и в тот же миг солдаты обернулись. Пару секунд мы мерили друг друга взглядами, а затем каждый двинулся своим путем. Проливать кровь никто не хотел.

Мария почувствовала неладное, только когда я оглянулся, но при этом лишь недоуменно посмотрела на меня. О том, что эта встреча могла закончиться для кого-то смертью, она и не подумала — всю дорогу ее занимали свои невеселые мысли.

Окраина встретила нас придушенным лаем собак и горьким запахом гари.

— Бараки там, — Мария ткнула левой рукой, показывая мне направление. — Пройдете этой улочкой, сразу увидите. Только место там нехорошее.

— Мне выбирать не приходится, — криво усмехнулся я. — Спасибо.

— Погодите, бар... Владимир. Я не знаю... правильно ли поступаю. Вот только... как ни прикинь, выхода нет. Вы там, на рынке, вступились за меня...

Сырой порыв ветра хлестнул меня по лицу, заставив поторопить женщину.

— Не тяните. Что вам надо от меня?

— Я хочу вам предложить переночевать в усадьбе.

Я слышал краем уха на рынке о брошенных дачах и усадьбах, но считал, что они все расположены далеко от города.

— Так пошли. Чего мы стоим?

— Все не так просто.

— Да говорите вы уже! — воскликнул я, чувствуя, как во мне начинает подниматься раздражение.

— Выслушайте меня, пожалуйста, Владимир, — Мария подняла на меня жалобные глаза. — По-другому мне никак не объяснить. Тринадцать лет я состояла в услужении у господина и госпожи Думских. Они меня, сироту, из деревни взяли. Все это время я им верой и правдой...

Я слушал ее и подмечал детали: выговор у женщины был правильный, чистый — сразу видно городскую выучку и долгую жизнь в приличном доме. А вот жалостливую историю про голодных детей, она, похоже, присочинила, чтобы выгадать кусок сала. Ну да ладно.

— Хорошо мы жили, — тихо продолжила она, а ее пальцы нервно теребили концы, завязанного на голове платка. — Пока барыня не скончалась. Схоронили мы ее под Михайлов день, а спустя три дня барин сгинул. В тот день я отлучалась к сестре, воротилась, сумерки наступали, а в доме ни звука. Поставила на кухне самовар, кликнула барина раз, другой, бывает задремлет, а в ответ — тишина. Наверх пошла, но в его кабинет, без спроса, соваться не посмела, покойница приучила к порядку. Спустилась, вышла в сад и там нет никого. Вернулась, не зная, что и думать, страшно мне стало, а тут вдруг сверху стон раздался. Хриплый такой, мертвый...

Женщина замолчала, видимо снова переживая ужас, судя по ее побледневшему лицу. Я терпеливо ждал.

— Я побежала на кухню, схватила лампу, зажгла и бросилась наверх.

И тогда, на ступенях, сбоку, увидела темные капли. Кровь... Когда поднималась в первый раз уже темно было, вот я и не разглядела. В кабинет распахиваю дверь, а ковер кровью залит, портьеры изорваны, стул перевернут, но только нет никого! Бросилась к спальне барина, а за спиной опять этот жуткий хрип идет, из пустой комнаты. Тут у меня сердце и зашлось. Вспомнила, как барыня сказывала про призрака, первого хозяина, казненного за измену государственную. Будто тот является, когда в доме душегубство случается. Закричала я дурным голосом и помчалась вниз по лестнице. Оставила лампу у входа, зачем-то схватила приготовленную к продаже корзину с вещами и побежала. Очнулась уже на тракте, в версте от усадьбы. Больше я туда не возвращалась.

Слушая ее сбивчивый рассказ, я сразу его проанализировал, отсеивая мистику от реальности. Призрака отбросил сразу.

"Скорее всего, бандиты или дезертиры. Хозяин, когда вернулась Мария, лежал раненый. Отсюда и стоны. С кровью тоже понятно. Полковник начал отстреливаться, ранил кого-то, и бандиты сбежали".

— Давно это было?

— Так два дня уже прошло.

— Идемте. Покажите, куда идти.

— Я покажу вам дорогу, только мне-то туда ходу нет, душа заходится от страха.

Наконец, мы вышли по широкой дуге на самую дальнюю городскую окраину, упирающуюся в холмы. Тут Мария остановилась. Город остался у нас за спиной, укутанный сизой дымкой, а впереди лежала заброшенная каменистая дорога, петлявшая между скалистыми гребнями. В балках росли густые заросли кустов, которые сейчас уныло колыхались под резкими порывами зимнего ветра.

За дорогу я выяснил все, что мог об усадьбе. О подходах к дому, о расположении комнат, о саде, о погребе-холодильнике, даже о сломанном в одном месте заборе. Как сказала Мария, от того места, где мы сейчас стояли, до усадьбы Думских было верст семь по каменистому тракту. Раньше полковник на дрожках с верхом за четверть часа добирался, только лошадь еще осенью отобрали белые при отступлении. Я быстро прикинул в уме: для тренированного человека по сухой дороге — чуть больше часа бодрого хода, но по раскисшей зимней колее, да еще в гору, да с тяжелым мешком на плече — тащиться мне туда два-два с половиной часа. А день уже стремительно катился к закату, сумерки в зимнем Крыму падали быстро.

— Вот эта дорога, — женщина указала рукой на колею, петлявшую между холмами. — Немного пройдете, там будет съезд на Алексеевку, вы мимо него берете, и идите все время вверх, к скалистой гряде. Там валун большой у обочины лежит, серый. Как дойдете до него, значит, половина дороги пройдена. С Богом, Владимир. Как приду к сестре, обязательно за вас помолюсь.

— Погодите, Мария, мы же о встрече не договорились. Подойдете завтра?

— А можно здесь встретиться? — робко спросила женщина.

— Хорошо. Тогда к часу дня, — назначил я время. — Мне там надо будет осмотреться. Сегодня вряд ли получится. Пока дойду — уже темнеть начнет.

— Вот, ключ возьмите, — женщина сняла с шеи просмоленную веревочку, на которой висел массивный ключ со сложной бородкой. — Этот от черного входа, который ведет со двора, через кухню. Парадную-то дверь, может, ветром захлопнуло, там замок с язычком, поэтому этот тоже возьмите, он от парадной двери.

Взяв ключи, я опустил их в карман пальто, к "Люгеру". Информации было достаточно. Мешок на плечо — и пора идти в гору, пока уходящее солнце окончательно не оставило эти холодные холмы.