Слива в цвету и дорожная пыль

Из дневников А. Элрика

Наверное, придется зазимовать на островах Сонро, хотя и тут вряд ли найду, что ищу: местный всезнающий алхимик, кажется, фальшивка. Постараюсь еще встретить его завтра. Остается смутная надежда, что до холодов с материка придет почтовый катер и капитан согласится взять нас троих. Если нет, то опять мое возвращение откладывается, и на сей раз даже не написать об этом. Как же неудобно раз за разом.

Бывает иногда странное чувство, что уже поздно возвращаться, хотя мы не получали из дома никаких дурных вестей.

Ноябрь 1920 г.

* * *

Мэй просыпалась долго, парила в белом тумане. Сквозь туман ей слышался гудок — то ли паровоз, то ли, может быть, поезд. Ведь построили же железную дорогу через пустыню, уже два года как достроили, и теперь до Аместрис ходят поезда с заходом в Ишвар...

Ей казалось, что особенно хорошо, тепло, и кто-то гладит ее по голове, но только замерзли ноги. Проснулась она счастливая и сообразила: это громко, пронзительно трубили за окном. Императорская свадебная процессия, вооруженная горнами, дудками, барабанами, а также иным оружием — настоящим и церемониальным — толпилась под окнами.

Мэй знала, что все это только фарс, что все это нужно для того, чтобы она могла спокойно жить во дворце бок о бок с Лином и Ланьфан и заниматься тем же, чем всегда занималась, но вдруг ее охватило тяжелое, неприятное чувство. Ее почти затошнило, и мелькнула паническая мысль бежать — куда, зачем?

К тому же, голова казалась грязной, а во рту был несвежий привкус.

— Госпожа Мэй! — служанки в панике ворвались в комнату. — Прибыла процессия с вашим свадебным нарядом! Ах, вы еще не проснулись, как же так, хозяйка, — то есть бабушка Мэй, — прикажет нам косы отрезать! Поднимайтесь же!

И Мэй поднялась, и позволила умыть себя, и навьючить себе на голову тяжеленный головной убор (он оттягивал руки служанке, которая несла его, а на голове показался и вовсе свинцовым). Позволила обернуть себя в многослойный свадебный наряд, который давил на плечи. День тянулся и тянулся под той же свинцовой тяжестью, и вместо далекого, блаженного гудка или птичьих криков над морем в уши лился только бестолковый щебет служанок. Мэй бы сейчас все отдала хотя бы за шелест пустынного песка под ногами.

"Терпи, — сказала она себе, сцепив зубы. — Сама это выбрала, терпи теперь!"

Длинный хвост процессии с невестиным палантином показался из Дома Тысячи Змей и растянулся на несколько улиц Шэнъяна. Было жарко, носильщики и входящие в процессию свитские (частью из императорского дома, частью из клана Чан) украдкой смахивали пот.

Дядя Мэй, официальный глава клана Чань, ехал позади палантина в коляске, запряженной парой прекрасных гнедых коней — не улучшенных скоростных, что поставляли для почтовых конюшен, но очень хороших. Мэй украдкой поглядывала на них, раздвинув задние шторки на своем палантине — все равно делать было совершенно нечего. Лошади явно скучали.

От волнения Мэй не чувствовала жары, ее даже слегка знобило. Успокаивали только кинжалы: привычные ножны она пристегнула втайне от служанок и снимать не собиралась даже за все сокровища императорского дворца. Пить не хотелось совершенно, хотя она почти ничего не пила с утра и совсем ничего не ела. Зато ужасно захотелось в туалет, но она мужественно терпела.

"Я боевой алхимик в конце концов, — сказала она себе. — Нарисую печать румянами и сооружу тут прямо внутри ночной горшок... вот хоть из этих украшений. Никто и не заметит. И результат тоже куда-нибудь трансмутирую".

Эта мысль почти ее развеселила, но развлекаться ей до дворца не хватило: переход, вроде бы недлинный, занял несколько часов: кортеж и так двигался медленно, а так еще постоянно подбегали люди, чтобы прикоснуться к повозкам, лошадям или деталям украшений: это якобы давало удачу. Отгонять их было нельзя, вот ход и замедлялся для каждого бродяжки.

Процессия с платьем подошла к Дому Тысячи Змей с утра, однако сборы и переодевание в невестино платье заняли почти до обеда. Процессия с Мэй выступила из особняка уже в самую жару, а когда они наконец размеренным шагом пересекли дворцовую площадь и приблизились к главным воротам (ворота Сто Желаний), тени удлиннились и солнце клонилось к горизонту — наступал вечер.

Палантин торжественно внесли через главные ворота, трижды опустив на землю перед ними; все это время сопровождающие пели заунывный старинный гимн с такими архаическими словами, что Мэй понимала бы только каждое третье слово, если бы не знала его наизусть. От всего этого у нее сильно заболела голова. Ну и другие нужды тоже подступали: если бы она не знала, что сейчас выходить, она бы вернулась к идее с трансфигурацией ночного горшка.

Возле ворот процессию должны были встречать: разумеется, не сам император, а его представители. Тут Мэй предстояло изящно появиться из палантина, что очень сложно сделать, потому что еще нужно было опустить на лицо красную вуаль, расшитую фениксами, с ее головного убора.

Двое встречающих откинули полотнища, и Мэй начала готовить себя к неизбежному.

И тут, даже сквозь красную муть, она заметила, что за спинами служителей-евнухов маячили две знакомые фигуры — светловолосые, и одетые совсем иначе, чем прочие синцы!

Альфонс и Эдвард!

Сквозь вуаль они представлялись туманными желтоволосыми фигурами, но Мэй показалось, что Альфонса она бы узнала всегда. Может быть, потому, что он попросту был выше.

И внезапно часть тяжести словно по волшебству покинула ее сердце. Она вспомнила, что он же еще останется во дворце вместе со своими химерами; останется надолго, может быть, на пару месяцев, и она сможет видеться с ним! И даже если он уедет — это ведь не навсегда? Он же сможет приехать еще?

Да и просто до чего было приятно увидеть его здесь, спустя всего сутки после того, как она заснула рядом с ним!

Не думая, Мэй протянула вперед руку. Потная ладонь евнуха, которая приняла ее запястье, немного вернула принцессу (или уже императрицу? Она толком не знала, когда же церемония считается завершенной) с небес на землю. Но все равно! День как-то сразу стал лучше.

Воздух за пределами палантина был чуть прохладней, и она с радостью вздохнула. Подумала — еще час или полтора, и можно будет скинуть наконец наряд, сесть посидеть в саду в ее комнате, обнять Сяомэй, зарывшись руками в ее жесткий мех... Ее комната останется за ней и ничего толком не изменится.

Машинально заранее расслабившись, она ощутила потоки ки, пронизавшие небольшую группку церемониальных служащих Очарованного Дворца — а заодно и туманное разноцветное море жизненной энергии, что представляла собой толпа, оставшаяся на дальнем конце площади, за ограждением.

Почти вся... кроме кого-то, кто стоял в районе подготовленного для принятия даров помоста (того самого, что разбил вчера самолет и который, Мэй уже знала, спешно починили за ночь и заново украсили). И его жизненная энергия светилась холодным, льдисто-синим. Очень знакомый цвет. Почти как...

— Ал! — крикнула она по-аместрийски. — Опасность! Он будет стрелять!

И в самом деле: раздался выстрел.

Из записок Мэй

Сегодня прошли последние соревнования "турнира принцесс". Я победила в каллиграфии и потому имела возможность выбрать следующее соревнование. Я выбрала бой, конечно.

Конечно, победила: они-то росли в задних покоях дворцов, а я — по горным деревням. Никогда они не пробовали своих навыков в реальном бою.

Теперь и мой удел — задние покои.

Нужно бы написать об этом Алу, но уже много месяцев до меня не доходят его письма. Все эти недели льет, как из ведра.

Декабрь 1920 г.

* * *

Альфонс не знал, к добру или к худу, что именно они с Эдвардом будут принимать Мэй в качестве представителей Императора. Это была огромная честь, и Лин настаивал, чтобы аместрийским гостям была отведена какая-то важная роль. А вот место стража у ворот выбрал Эдвард: сказал, что это не так утомительно, чем, допустим, стоять за плечом императора во время жертвоприношений. Хотя бы не нужно сохранять коленопреклоненную позу целый час кряду!

И все равно было в этом что-то неправильное.

Альфонс хотел бы пригласить Мэй на свидание: скажем, в милый ресторан, или или даже в библиотеку, в кино на худой конец! Но никак не отдавать ее в жены другому, пусть даже их с Эдвардом другу, которому в бою они доверяли свои жизни.

Они ждали у ворот целую вечность, а потом палантин с Мэй медленно, словно лодка в полный штиль, начал пересекать огороженную и абсолютно безлюдную дворцовую площадь. Такой маленький, такой незначительный... Альфонс подумал, что Мэй внутри этого палантина еще меньше, несмотря на свои пышные церемониальные одеяния.

И так ему захотелось наплевать на все, увезти ее прочь и показать ей хоть часть того, что видел сам, что натурально заболело сердце.

Подумал, не уйти ли; но, конечно, остался стоять.

Когда тебе пятнадцать лет, можно думать: я спасу всех, верну тело и все будет хорошо. В двадцать два понимаешь: некоторые битвы можно выиграть, а другие лучше даже не начинать. Искусство отличать одни от других приходит с возрастом.

Да, безусловно, он мог бы похитить Мэй. Хоть сейчас. С Эдвардом, да с Зампано и Джерсо — о, Альфонс бы рискнул бы сразиться со всем Сином!

Но что в этом толку? Мэй решила, что она должна выйти замуж за Лина. Так нужно для ее клана, так нужно для ее страны, и кто такой Альфонс, чтобы ее разубедить в этом? Что он ей может предложить, когда сам даже не уверен, чем займется на родине?

В конце концов, его алхимический поиск за эти четыре года потерпел неудачу. Об этом сложно помнить, вспоминая полярные ночи, шаманские танцы, вкус клюквы на губах и теплую золу на пальцах — в конце концов, он узнал так много об алхимии и не только. Но вернуть Джерсо и Зампано человеческий облик ему так и не удалось; понять, как расплести то, что запутано было самоуверенными невежами, не получилось.

Когда он увидел, как изящная головка Мэй под алым полупрозрачным покрывалом повернулась в его сторону, то сразу же подумал: ну и пусть. Пусть. Не всем же быть счастливыми; главное, что я рядом с нею, когда ей это нужно. И, может быть, она все еще хранит кольцо, сделанное из моего бывшего тела?

— Ал! — крикнула Мэй на аместрийском. — Стрелять! Сейчас!

Ал не сразу понял: кого она хочет, чтобы он застрелил?!

Только спустя удар сердца он догадался, что она говорила о чужом выстреле — но было уже поздно. Мэй уже покачнулась и повалилась на плиты двора в облаке своих многослойных одеяний; темно-бордовая в опускающихся сумерках кровь, чуть темнее ее алого верхнего халата, начинала расплываться по рукаву.

На секунду все в мире стало красным — как в одном из старых кошмаров, которые не отпускали его где-то с год после возвращения его тела из Врат. Отчетливо и яростно Альфонс понял: он не отдаст Мэй. Ни смерти, ни Лину. Никому.

Из личного дневника А. Элрика

4 апр. 1921 г. Иногда мне снится дом. Сны — штука причудливая: я почему-то вижу там цветочные украшения в синском стиле, а возле раковины сушатся палочки и пиалы для риса. Должно быть, таково честное предупреждение: когда я вернусь, я буду скучать по тому, что тут оставил.

* * *

Мэй не потеряла сознание. Просто ей вдруг стало плохо, как будто наконец-то жара, голод, жажда и общая немощь добрались до нее. Больше всего она боялась, как ни странно, ни того, что умрет, а как бы не подвел мочевой пузырь — бывают же глупые страхи! В этом наряде, небось, все равно бы никто не заметил.

Она видела перед собой лицо Альфонса и только улыбалась, потому что хотела сказать ему — да ладно, не волнуйся! Пуля только задела руку! Ничего страшного! Помнишь, как тогда, в Аместрис, я сражалась, залитая кровью? Помнишь, как я была вся изранена — и то нашла силы встать и помочь тебе? Подумаешь, сейчас!

Но почему-то не доставало сил открыть рот, и только немые звуки произносил слишком большой, вяло ворочающийся язык.

Может быть, все эти тяжелые, неуклюжие дни во дворце наконец-то настигли ее. Живительной воды вчерашнего фейерверка не хватило, чтобы...

— Ал! — сказала Мэй.

И поняла, что ее подхватили на руки, но не Альфонс — евнухи. И что они уносят ее все дальше, и это так глупо! Почему они забирают ее, когда она все еще может сражаться?

Она опустила голову на чье-то плечо и потерялась в белом безмолвии.

Все-таки Мэй не отключалась по-настоящему.

Она явственно ощущала, как ее несут куда-то, перекладывают, тревожат. Ей все казалось, что достаточно легкого усилия, и она стряхнет с себя оцепенение. Но почему-то не получалось. Все казалось неважным, несущественным. Подумалось — ну и ладно, главное, что Альфонс с Эдвардом... где-то?...

Пришла она в себя внезапно: от резкого запаха нашатыря. В голове прояснилось, сердце сжал ужас — что там со свадьбой?! Что со всем?! Дядя ее, должно быть, возмутился! И кто напал на нее? Союз Цилиня? Но теперь-то им зачем, теперь она не единственный алхимик в окружении Императора... И как они посмели сделать это сейчас, когда она уже практически — или совсем — императрица?

— Что случилось? — потребовала Мэй, когда ее сгрузили на кровать в одной из комнат Дворца Осенних Листьев — это был ближний к воротам дворец, и Ланьфан с ее девочками часто использовали его по разным случаям. — Кто стрелял? Его взяли?

Евнухи попятились, один из них начал бормотать что-то успокаивающее — но, к счастью, раздвижные двери с треском распахнулись, и в комнату ворвалась сама Ланьфан в своем обычном черном одеянии, но без маски. За нею по пятам следовали две юные девушки, тоже в черном.

— Что тебе нужно? — спросила Ланьфан и показала Мэй коробочку с мелом. — Этого хватит или врача привести?

— Должно хватить, меня легко задело, — морщась, произнесла Мэй. — Помоги только снять эти штуки, я с одной рукой не распутаюсь.

Двумя хлопками и короткими, резкими приказами Ланьфан выгнала из комнаты евнухов и своих помощниц. Когда они остались вдвоем, Ланьфан легко и просто сняла с головы Мэй массивный убор и вытряхнула ее из верхнего слоя церемониального облачения.

Нижнее платье тоже было красным, но иного оттенка, ближе к розовому, и алая кровь была на нем сильнее заметна. Ланьфан помогла ей закатать рукав, проигнорировав ножны. Сердитая ало-синяя рана выглядела неприятно, но Мэй знала — это в основном от синяка и легкой припухлости. На самом деле все очень поверхностно, зажило бы и без алхимии. Но двигать рукой тогда несколько дней будет тяжело. А нужно довести до конца свадебную церемонию.

Пока Мэй все-таки добрела до туалета, Ланьфан молча и деловито освободила ближайший к ним стол от прибора для каллиграфии и свечей. Вернувшись, Мэй также молча начала рисовать на столешнице стандартную алхимическую печать.

— Я, наверное, не смогу восстановить платье, — предупредила она.

— Платье найдем, — Ланьфан только дернула щекой. — Тут в некоторых дворцах целые залежи разных тряпок. — Лечись давай.

Морщась, Мэй положила плечо на круг преобразования и закрыла глаза, направляя поток энергии. Ее рука, ее плоть, ее кожа и кости были живыми — совсем не то, что мертвые волокна шелковой или хлопковой материи. Ничего не стоило направить потоки энергии, подтолкнуть естественные процессы, и вот все уже срасталось заново — здоровое, свежее, такое, какое и должно было быть. У Мэй только слегка кружилась голова: больше от переживаний, чем от потери крови.

Насколько легко было исправить это — и насколько сложнее другие вещи!

Но Мэй давно поняла, что они живут в несправедливом мире.

Впрочем, если бы она шесть лет назад умудрилась привезти в Син философский камень, все могло бы сложиться для нее еще печальнее — ситуацией на политической арене рулила бы ее бабушка или дядя Сыма. Страшно подумать! Уж лучше Лин и Ланьфан.

Легок на помине, Лин буквально влетел в комнату, имея самый мрачный и грозный вид. Мэй даже показалось на страшную секунду, уж не вернулся ли каким-то образом Жадность, который раньше занимал его тело.

Но нет, это был точно Лин. Он опустился на корточки рядом со стулом, где сидела Мэй, положил руку ей на колено.

— Ты как?

— Нормально, — ответила Мэй. — Все уже зажило.

— Я везуч, — он белозубо улыбнулся. — Не всякому повезет иметь жену, которая не только засечет убийцу, но и сама вылечит рану.

— Да, кто убийца? — у Мэй как-то нехорошо все сжалось при слове "жена". — На кого он работал? Его поймали?

— Да, Эдвард и Альфонс его скрутили... Кажется, Эдвард был прав с самого начала, эти ребята были каким-то образом связаны с Кретой, — Лин пожал плечами с деланным равнодушием. — Как я понял, кретанцы вообще от Эдварда не в восторге: он умудрился у них там влезть в парламентский переворот, так что одна сторона его считает чуть ли не мессией, а другая готова объявить персоной нон-грата... Да и то, что он спер военные разработки, тоже ему популярности не добавляет. В общем, там ребята одновременно хотели и с Эдвардом что-то сделать, и мне помешать воспользоваться плодами технического прогресса. Ты попала под раздачу случайно, так же как Альфонс раньше. Ну, теперь-то они будут знать, — глаза Лина снова мрачно полыхнули. — Отбирать что-то у меня? Не выйдет.

— Еще бы, — пробормотала Ланьфан.

Мэй знала, что Ланьфан не ревнует к ней. Как не ревнует и к девицам, что периодически делили постель Лина. Мэй даже точно не знала, спят ли Лин и Ланьфан вместе — очень может быть, что и нет. Но Ланьфан была, определенно, ближе всех к императору; и только она сама могла критиковать Лина в ее присутствии.

— Ты можешь провести положенные ритуалы? — спросил Лин. — Если нет, то ничего страшного: объявим просто, что ты выполнишь их завтра, вместе с Та-Инь.

— Нет, выполню сейчас, — покачала Мэй головой. — Если вы найдете запасной наряд. Чем раньше, тем лучше.

— Да уж, я тебя понимаю, — сочувственно кивнул Лин. — Сам бы не хотел затягивать дольше необходимого.

Тут двери распахнулись снова — Мэй даже сочувственно поморщилась от этого громкого стука. Бедные двери, досталось им сегодня!

— Мэй!

Это сказал Альфонс: он перешагнул порог перед Эдвардом и, для разнообразия, выглядел более взбешенным из двоих.

Мэй никогда не видела Альфонса таким. Ей казалось, что в гневе он должен быть собранным и ледяным, но сейчас алхимик совсем таким не выглядел. Его белый костюм измялся и запачкался кое-где, в том числе и кровью. Мэй удивилась: с чего бы это, неужели кровь ее? Вроде бы, он не брал ее на руки.

А потом увидела, что у Альфонса разбиты костяшки пальцев на одной руке, и поняла.

Шедшего за ним Эдварда Мэй едва заметила: он был нехарактерно тих и явственно старался держаться подальше от младшего брата.

— Мэй! — повторил Альфонс. — Ты цела!

Это был не вопрос, а утверждение. В два шага он пересек небольшую комнату и, не обращая внимания на Лина, сгреб Мэй в охапку.

Объятия у него были не такие, как вчера — не нежные, не осторожные. Напротив — отчаянные, горячие и крепкие, как будто ее могли в любую секунду от него оторвать (так оно и было). От него пахло потом, какими-то духами и привычными дворцовыми запахами, а еще немного — комнатой Мэй: наверное, не успел вымыться со вчерашнего дня.

От этого знакомого запаха, от усталости, от головной боли, от тяжести на сердце у Мэй защипало в глазах — и она не выдержала. Заплакала, заревела так отчаянно, как не плакала даже в детстве. Альфонс вдруг отстранил ее немного, наклонился и поцеловал прямо сквозь рыдания.

Это был обычный самый поцелуй, едва приоткрытыми губами, но решительный и твердый. Мэй, пораженная, икнула, и Ал опять привлек ее к себе, не давая опомниться.

— Так-так-так, — проговорил Лин комическим тоном. — Целуешь мою жену, а, Альфонс? Я-то думал, ты мне друг.

— Жену! — сердито фыркнул Альфонс. — Во-первых, она тебе сестра! Во-вторых, какая тебе разница? Политически она уже свою роль выполнила, там на носилках могла кукла сидеть вместо нее!

— Да, с куклой было бы проще, — заметил Лин. — Мне бы не пришлось тогда волноваться, что делать с ее разбитым сердцем.

— Вы, между прочим, обо мне говорите, — Мэй хотела сказать это возмущенно, но вышло жалостливо, даже со всхлипом.

Лин преувеличенно, но на удивление серьезно вздохнул. Сел на стул, который занимала Мэй до того, как Альфонс ее подхватил.

— Вот и что мне с вами делать? — спросил он горестно. — Мэй — моя... я за нее в ответе и не хочу делать ее несчастной. Но и вы с Эдвардом — тоже мои. И я тут выхожу главным злодеем, разлучающим влюбленных...

— Эй, ты слишком много подцепил от Жадности, — хмыкнул Эдвард. — Мы тебе клятву верности не приносили. На "союзники и друзья" еще соглашусь.

— Никакой разницы, — легкомысленно махнул рукой Лин.

— Что значит никакой?!

— Тихо! — рявкнул Альфонс.

Все посмотрели на него изумленно, даже Мэй.

— Никто тут не злодей, конечно, — произнес Альфонс устало. — Мэй сама выбрала идти за тебя замуж. Я согласен, что это необходимо. Но разве вы не видите? Все вы? Какой это глупый театр теней? Все эти ритуалы, подношения, процессии?

— Естественно, видим, — Лин пожал плечами. — Но так уж делаются дела в этой стране. У вас, в Аместрис, тоже своего цирка хватает.

— Да, — сказал Альфонс. — Хватает. И вот что я тебе скажу: Мэй слишком хороша, чтобы быть просто дурацкой куклой, которой что угодно может заменить! И поэтому — замени ее! Все, она покинула отчий дом, отыграла свою роль! Пусть теперь делает, что хочет.

— Что значит — замени? — глаза Лина сузились. — Кем же, с твоего позволения?

— Да кем хочешь! Лин, сколько человек вообще видят императриц? А вблизи, без этой вашей штукатурки лица?.. И я не говорю о доверенных слугах!

— Ой, — сказала Мэй. До нее дошло первой. Сердце заколотилось сильно-сильно; она повернула голову, потершись щекой о шерстяную ткань Алова костюма, и посмотрела первым делом на Ланьфан.

Ланьфан, главу императорской тайной службы, которая обеспечивала безопасность дворца, имела везде своих людей и в своем домене могла сделать все что угодно.

Почти все что угодно.