Идеальная подстава

— Я верил в лучшее, — Барт закрыл автомобиль, закинул сумку на плечо и уверенно пошагал к забору.

Я бросилась следом.

— Это еще не все вопросы. Почему вам было плохо? Что за дрянь вы себе колете?

Барт толкнул деревянную калитку и замер, придерживая ее одной рукой и пропуская меня вперед.

— Позвольте, на этот вопрос я отвечу чуть позже. Да вы и сами все увидите.

Пришлось на ватных ногах протиснуться в неширокий проем калитки в опасной близости от его груди. Повеяло легким отголоском 'Армани' и кожаной куртки. Если бы меня спросили, как пахнет соблазн, я бы, не задумываясь, назвала именно эти составляющие.

Барт, впрочем, моего 'треволнения' не разделял. Его больше занимало место, куда мы приехали. Он зашел во двор следом за мной, закрыл калитку на щеколду и остановился, чтобы оглядеться. Посмотреть было на что. Под ногами — неровно уложенные булыжники. Скорее всего, кладку делали еще во времена постройки самой дачи. На ум сразу приходили мостовые дореволюционных городов. Современные модницы на каблуках бы по таким ходить не смогли. Хорошо, что я предусмотрительно надела кроссовки.

Справа у забора, на расчищенном от деревьев пятачке, красовалась каменная беседка. В темноте не удавалось разглядеть, что внутри, но трещины, ползущие по крыше-куполу и круглым гладким колоннам, поддерживающим ее, говорили о том, что беседка построена давно. Мне представилось, что летом по ее стенам наверняка вьется плющ, обеспечивая естественное укрытие от палящего солнца и прохладу. Здесь хорошо пить вечером чай, благоразумно намазавшись каким-нибудь средством от комаров.

Слева у забора я увидела выложенные разноцветными морскими 'голышами' грядки. Видимо, здесь профессор выращивал свою лимонную мяту, с которой так любил пить чай. А что? Место хорошее, солнца много. Мята наверняка вытягивается и дурманит ароматом толстых мохнатых шмелей и юрких пчел. На данный момент грядки стояли пустыми.

По обеим сторонам широкой дорожки, ведущей к дому, росли фруктовые деревья. Они тянули ветви к зданию, словно стремились обнять его. Крыльцо с небольшим каменным портиком освещала круглая плоская лампа. Несмотря на прохладную погоду, вокруг нее вились ночные мотыльки. В дверях нас уже поджидал Виталий Витальевич.

— У нас еще есть возможность отказаться, — вполголоса заметил Барт, пока мы шли по дорожке к дому.

Я посмотрела на профессора Баранова. Глаза старика показались мне заплаканными и красными, а руки — трясущимися. Представляю, какой вечностью длились для него часы до нашего приезда. Подойти и сказать, что мы передумали — значит собственноручно закопать его в могилу.

— Вам страшно? — так же вполголоса спросила я.

Барт чуть повернул голову.

— Нет. Но я-то знаю, на что иду. А вы?

— А мне после ваших оборотней уже ничего не страшно, — передернула плечом я и ускорила шаг.

Нет, конечно, мне не страшно. Особенно после этого спокойного 'я-то знаю, на что иду'. А я вот не знаю! Но иду. С 'редчайшим', который уже зарекомендовал себя по статье 'оставление в опасности' два раза. Божечки, хоть бы меня сегодня никто не съел, а?

Где-то за спиной раздался тихий смешок Барта.

Профессор едва ли не расцеловал нас. Вцепившись в мою руку (видимо, эта привычка осталась у него от внучки), повел в дом. Внутри пахло стариной. Есть такой непередаваемый запах, я называю его 'пыль времен'. Его не назвать приятным. Но это не затхлость и не сырость. Это не духота и не застоявшийся воздух. Запах старого дома можно сравнить с запахом старого человека. Его не спутаешь ни с чем другим и узнаешь сразу, стоит вдохнуть.

Обстановка тоже была несовременной. Вязаные пестрые половички под ногами. Наверняка работа той самой Клавдии Матвеевны, жены профессора, чей портрет в массивной деревянной рамке под стеклом красовался в холле. Большие старомодные буфеты, книжные шкафы, низко подвешенная лампа в зеленом абажуре над круглым столом в гостиной. Телевизор 'Заря'. На стенах — цветастые обои. Потолки побелены, но видно, что побелка трескается и время от времени осыпается.

Профессор оставил нас в гостиной ненадолго. Вскоре появился с пузатым начищенным до блеска самоваром, из которого валил дымок. Меня окутал запах лимонной мяты. Я шумно и с удовольствием втянула носом воздух.

— Чаю?

Не дожидаясь ответа, Виталий Витальевич быстро выставил на застеленный клетчатой клеенкой стол три фарфоровые чашки. Плеснул в каждую душистого заваренного чая и разбавил кипяточком из самовара. Я присела на трехногий табурет. Барт поставил на свой табурет сумку и открыл ее.

— Вы понимаете, что сегодня может произойти все, что угодно, профессор?

Куртка на плечах Барта слегка поскрипывала, пока он резкими решительными движениями перебирал содержимое сумки. Я отхлебнула из чашки и зажмурилась от удовольствия. Не обманул старичок, чай — вкуснейший.

— Д-да, — Виталий Витальевич опустился на табурет рядом со мной. — Олюшка в своей комнате наверху. Она тоже ждет нас. Только заперлась и чем-то дверь подперла.

Барт положил на край стола моток грубой серой веревки.

— Это не страшно. Вы выпили каких-нибудь капель от сердца?

Старик растерянно посмотрел на 'редчайшего', потом на меня.

— Еще нет. А надо?

— Не помешает, — усмехнулся Барт. — И пообещайте, что останетесь в той комнате, где я вам скажу оставаться. Что бы вы ни услышали, никакой беготни по коридорам. И не дай бог вам попасться мне под ноги. Будет не до вас.

Лицо профессора так перекосилось, что мне снова показалось — сердечный приступ.

— Это ради Ольги, — попыталась я его успокоить и взяла за руку, — выпейте капель.

Виталий Витальевич поспешил за сердечными каплями. Барт выложил на стол молоток. Затем вынул знакомую мне фляжку.

— Выпьете, Мария Николаевна?

— А что, здесь появится Владемар?! — едва не взвизгнула я.

— Насколько я знаю, нет. Но я подумал, может вам захочется... не от вампиров, так от нервов.

Я покосилась на флягу. Превращаясь в Ловца, Барт вселял в меня смутную тревогу. Когда он с каменным лицом говорил какие-то загадочные фразы, сразу становилось не по себе. Вот и сейчас интуиция настойчиво советовала воспользоваться предложением.

— Ладно, давайте, — я выхватила флягу, глотнула, содрогнулась от отвращения. Полегчало.

Вот так и спиться недолго с этим 'редчайшим'.

Барт пить не стал, просто закрыл крышку и убрал емкость в сумку. Вернулся профессор Баранов и с ужасом уставился на молоток. От старика пахло валерьянкой.

— И с чего мы начнем? — поинтересовалась я.

Барт застегнул сумку и взял моток веревки.

— Для начала осмотрим пациента. Где здесь можно оставить верхнюю одежду?

Старичок провел нас к вешалке под лестницей. Повесив на крючок куртку, Барт строго-настрого приказал ему не идти за нами. Я пристроила свое манто, и мы начали по скрипучим ступеням подниматься наверх. Баранов стоял у подножия лестницы и провожал нас взглядом.

На втором этаже было темно и тихо. Только полоска света пробивалась из-под двери в конце коридора. На стене я заметила простое овальное зеркало в раме и слегка вздрогнула, увидев в нем свое отражение.

— Не бойтесь, Мария Николаевна, — тут же отреагировал Барт, — я скажу, когда надо будет начинать бояться.

Он подошел к двери, из-под которой виднелся свет, и подергал ручку. Закрыто. Барт приналег крепким плечом.

— Уходите! — раздался истеричный девичий голос. — Все, что вам сказали — неправда. Уходите!

— Я просто хочу в этом убедиться! — крикнул в ответ Барт. — Откройте дверь!

— Уходите, а то я за себя не отвечаю!

Как я уже успела понять, мой начальник никогда не был сторонником долгих бесед. Вот и сейчас он просто сделал шаг назад и ударил ногой в хлипкую дверь.

Я же говорила, Барт обожает открывать двери 'с ноги'.

Створка слетела, но с той стороны кто-то или что-то удерживало ее. Мой начальник крякнул, навалился всем телом и...

... провалился в комнату. Я прижалась к стенке, готовая в случае необходимости сразу же перейти к выполнению плана 'Б'. То есть с визгом убежать на улицу.

Худое невзрачное существо, одетое в белую занавеску, прыгнуло на Барта откуда-то сбоку. О, это был нечеловеческий вопль! Последний из могикан умер бы от зависти. 'Милейший господин Иванов' как раз начал вставать на ноги. Его силуэт четко выделялся на фоне дверного проема. Я увидела, как идеальные бедра моего начальника обхватили две женские ноги, а две руки — вцепились в его широкие плечи. Позабыв про страх, чуть не зашипела от возмущения. Это что за 'обнимашки' при исполнении?!

Барт, пошатываясь под напором девицы, выпрямился — и вдруг легко, как пушинку, оторвал от себя бешеную внучку и отшвырнул куда-то вглубь комнаты. Грохот уже не смог заставить меня остаться в стороне. Ничего себе он девиц швыряет! А в офисе-то вежливый такой, всех по имени-отчеству, ко всем с улыбочкой. Слова грубого не скажет. Ну, дела...

Когда я подбежала и встала возле Барта, то увидела, что девица лежит ничком на кровати. Если законы физики меня не обманывали, то в полете она явно грохнулась о стену спиной. Хорошо, что из мебели тут были письменный стол, зеркало да та самая кровать. Ничего по пути Ольга не задела.

— Олюшка! — раздалось с первого этажа. — Ты в порядке?

Барт скрипнул зубами и сказал одно неприличное слово. Я слышала его и прежде, ничего нового. Просто лишний раз убедилась, что Бартоломей Иваныч и Ловец пользуются в жизни разным лексиконом.

— Вы что, убили бедную девушку?! — возмутилась я, разглядывая неподвижное тело.

Барт нагнулся, поднял веревку, которую выронил, и размотал ее.

— Надеюсь, что нет. И не смотрите на меня так, Мария Николаевна. Вам никогда не пытались откусить ухо?

Тут я заметила, что бартоломеевское ухо, к слову сказать, не менее идеальной формы, чем бартоломеевский мизинец или спина, покраснело до нежно-сливового цвета. Ах ты ж, бешеная внучка!

— Олюшка! — в далеком голосе старика зазвучали истеричные нотки. — Ответь!

— Вы не могли бы успокоить профессора? — процедил Барт. — У вас это как-то лучше получается.

— Виталий Витальевич! — крикнула я в дверной проем. — Все в порядке! У нас упал... — я поискала глазами и увидела обломки мебели на полу, — ... стул. Но сейчас Ольга как раз рассказывает полезную информацию!

Губы Барта искривила недобрая ухмылка. Он подошел к кровати и перевернул девушку на спину. Что-то зарокотало. Я завертела головой и не сразу догадалась, что это рычит Ольга. Мой начальник, недолго думая, запрыгнул на кровать и оседлал ее. Мышцы на его ногах и руках напряглись, проступив под одеждой, пока Барт удерживал девицу, которая волнообразно извивалась и брыкалась под ним. Мама дорогая! Он что тут, решил показать мне с бешеной внучкой всю Камасутру?!

Я подбежала ближе и смогла, наконец-то, хорошенько рассмотреть эту припадочную. То, что поначалу посчитала занавеской, оказалось кружевной ночной сорочкой. Вещица выглядела бы мило (учитывая, что Ольга была из тех стройных девушек, на которых любая одежда хорошо сидит), если бы не покрывавшая ее грязь. Становилось понятно, что водными процедурами одержимые не балуются. Волосы неопределенно-серого цвета тоже слиплись в сосульки. Девица мотала головой из стороны в сторону, бешено вращала глазами и кривила губы, поэтому я не смогла оценить ее красоту. Но кожа выглядела ровной и матовой. Правда, всю шею и грудь покрывали глубокие борозды с засохшей кровью. Ах да, старик говорил, что Ольга царапает себя.

Продолжая сжимать девичье тело мощными бедрами, Барт схватил одну ее руку и попытался привязать к спинке кровати. Бешеная внучка взвыла втрое сильнее, ужом извернулась, отпихнула его и вдруг села, снова вцепившись в моего 'редчайшего'. Мама дорогая! Да она к его шее присосалась! Барт, к слову сказать, не церемонился. Намотал на кулак ее длинные патлы и попробовал оттянуть голову от себя. Не тут-то было. Слившись в лучших традициях 'Горячих ночей в Севилье', эти двое раскачивались из стороны в сторону, испытывая мое терпение. Барт постанывал и тянул бешеную внучку за волосы, та рычала, уткнувшись в его мужественную шею, и царапала ему спину через футболку.

А я говорила, что в последнее время стала нервной?

В общем, едва мой начальник оторвал девицу от себя, как я дала ей в глаз. Ну ничего не могла с собой поделать, клянусь вам! Ольга слабо вскрикнула, упала на спину и замерла. Я тоже вскрикнула. От боли в пальцах. Барт медленно повернул ко мне голову. О, наверно, если бы я тотчас разделась, оставшись в кружевном и красненьком белье, и станцевала ему танец живота посреди комнаты, он не был бы так удивлен.

Я покраснела. Удивленная икона стиля — это как Бекхем, которого пригласили играть за 'Новоприморец'. Не каждый выдержит такое зрелище.

— Что это вы так смотрите? — проворчала я. — Это вам не фонарики подсовывать в карманы. Это реальная помощь в трудную минуту.

— Я запомню, — ответил Барт, и по голосу я поняла, что он едва удерживается от сарказма, — что вы прекрасно усвоили принцип командной работы.

Это что, комплимент?! В прошлый раз, как сейчас помню, начальник сказал: 'У вас чудесные ноги'. Перед тем как отправить меня на съедение монстрам, ага. Интересно, скольких женщин он хвалил за командную работу? Ах да, я ведь не женщина. Я — его секретарь.

Впрочем, предаваться размышлениям было некогда. В четыре руки мы быстро связали Ольгу. Оказалось, что она успела Барта укусить, и из нескольких глубоких лунок на его шее текла кровь, пачкая ворот футболки. Когда я попыталась на это указать, начальник лишь отмахнулся. Склонившись над девушкой, он по очереди приподнял ее веки, открыв белки, покрытые сеткой полопавшихся капилляров. Зачем-то заглянул в рот, пощупал пульс.

— У нее очень истощен организм. Сухие слизистые. Я бы дал ей попить, но думаю, в таком состоянии она пить не будет. Что ж, подождем, пока все закончится.

Вот хорошо, что Барт сказал 'все закончится' таким уверенным голосом. Потому что сомнения меня по-прежнему не оставляли.

— Почему она так нам сопротивляется, Бартоломей Иваныч?

— Это не она. Это субстанция в ней. Чувствует меня.

— Откуда вы знаете?

— Потому что я чувствую ее. Эту субстанцию. Выманить из Ольги ее будет непросто, потому что тварь слишком давно там живет. Освоилась. Это теперь ее дом, ее стол, ее гнездо.

— Как давно?

— Судя по состоянию Ольги — наверняка с самой первой ее ночи здесь. Сначала тварь вела себя тихо, присматривалась. Потом осмелела. Мария Николаевна, сделайте-ка одолжение, пощупайте ее грудь.

— Что?! — я подумала, что ослышалась.

Барт поморщился.

— Да не саму грудь. Ну, грудь. Грудную клетку. Не нащупаете ли характерное уплотнение в районе солнечного сплетения?

— Бартоломей Иваныч... — растерялась я. Не очень-то хотелось трогать грязное тело бешеной внучки.

— Ну что мне, самому ее щупать, что ли? Имейте совесть!

Ух ты, какой совестливый. Поглядите-ка, Бартоломей Иваныч в нас проснулся. Ловец бы на такие мелочи размениваться не стал, я уверена. Впрочем, с меня хватило их с Ольгой жарких объятий. Лучше уж это буду я. Пришлось встать у изголовья и запустить обе руки за ворот Ольгиной несвежей сорочки. Ее тело было потным и скользким. Я с трудом поборола отвращение.