2. Блуждающий в зеркалах

По спине скользнула струйка пота. Я вдруг вспомнила. Та комната, где мы с Бартом видели роженицу. Младенца проносили мимо меня! Я так торопилась вернуться в свои воспоминания к бабушке, что просто не обратила внимания. В свертке ребенка не было! Там, где обычно виднеется личико, была пустота! Что случилось с новорожденным? Может, он родился мертвым? Или умер позже? Факт оставался фактом: в доме Баранова, а может, и в самой Ольге, прекрасно сосуществовали два выходца из зеркал. Повешенную мы выманили, а вот младенец остался...

Я отпрыгнула к окну как раз в тот момент, когда Ольга ворвалась в комнату. Рука сама собой нащупала на подоконнике заветные пузырьки. Прости, Барт, но в этот раз приходится обороняться, чем есть. Даже твоим потенциальным лекарством. Я швырнула в девицу склянкой пустырника и попала в лоб. Пузырек не разбился, но этого было достаточно, чтобы заставить ее отскочить. Ольга зарычала. Едва она отняла руки от лица, как я бросила баночкой валерьянки. Снова в лоб! Да здравствует секретарская меткость!

Девица согнулась с криком. Серый человек дымком скользнул в двери. Я только проводила его взглядом. Почему не в зеркало? Ладно, подумаю над этим позже. Барт начал хрипеть. Ольга снова бросилась на меня. Я прыгнула на кровать, перелезла через начальника, не особо отдавая себе отчет, куда наступаю. Прости, Барт, так надо.

Схватила первое, что попалось под руку — шприц.

— Не подходи. Уколю — мало не покажется.

Девица откинула назад прядь волос и оскалилась. У нее на лбу стремительно набухала шишка. И вдруг — затряслась почище Барта, закатила глаза и рухнула на пол. Серый дымок ускользнул. На этот раз — в зеркало.

Отлично.

Ольга освобождена — раз. Старик Баранов наверняка где-то схлопотал сердечный приступ, раз я не слышу его причитаний — два. Вторая субстанция скрылась в неизвестном направлении — три. Мой милейший господин Иванов едва дышит — четыре.

И почему рядом с Бартом самое трудное всегда выпадает на мою долю?

Я посмотрела на него. Потом на шприц в своей руке. Начальник говорил, что после укола его способности исчезают. Что, если это поможет? Недолго думая, схватила жгут. Как сильно нужно перетягивать? Затянула на всякий случай посильнее. Сняла колпачок с иглы. Руки затряслись. Интересно, Барт будет ругаться, если я проткну ему вену? А черт с ним, это ничто по сравнению с моей битвой с бешеной внучкой.

Игла вошла в кожу. Я медленно нажала на поршень, вводя лекарство и чувствуя, как по вискам текут струйки пота...

Барт открыл глаза. Вернулся, милейший.

— Полдозы! — прохрипел он, хватая меня свободной рукой за запястье.

— Но вы же говорили, что надо полную после долгого перерыва... — начала я, от облегчения и радости едва не падая в обморок.

— Я тогда усну.

Он выдернул шприц и вернул мне. Сел, покачиваясь, и потряс головой. Заметил Ольгу.

— А она здесь как очутилась?

— Бартоломей Иваныч, субстанция только что вышла из нее в зеркало...

— Про субстанцию знаю. Она появилась, потом выпрыгнула обратно следом за вами. Пришлось устроить им там веселую жизнь.

Барт схватил с тумбочки зеркало и, прежде чем я успела договорить, с видимым трудом преодолел расстояние до шкафа и приложил ловушку к поверхности. Отражение заволновалось. Раздалось шипение, треск. Стекло лопнуло. Барт убрал ловушку, слегка стукнул по зеркалу кулаком — и оно осыпалось на пол.

— ... но осталась еще субстанция, — растерянно закончила я. — Она куда-то убежала.

Ох, как Барт ругался! Заслушаться можно! Но, скажите, я-то в чем виновата? Не каждый день работаю медсестрой (уколы в вену), боксером (потасовка с Ольгой), медиумом (прогулка в зеркалах) и сиделкой (утешение профессора). Я же простой секретарь!

— Надо найти! — закончил Барт, когда выдохся.

Он пошел к выходу, но пошатнулся, хватаясь рукой за стену.

— Вам плохо?!

— Предполагалось, что вторую часть дозы я введу сразу после использования ловушки.

В коридоре нас встретил перепуганный профессор. Он тоже видел серое существо, которое скользнуло дальше по коридору, и все порывался в спальню посмотреть, что с Ольгой. Барт же бросился обшаривать все комнаты.

— Куда? — рычал он, — куда делась эта тварь? Я отрезал все запасные ходы!

— Ох, на кого ж ты меня покинула! — раздались причитания старика. — Олюшка, рыбонька моя! Неужто и ты меня оставила!

Эти крики леденили душу. Я посмотрела на Барта, который метался из угла в угол, как раненый зверь, и искал лазейку, куда ускользнула субстанция. Неужели, Ольга умерла, а тварь мы так и не найдем?! Все напрасно?!

— Сначала Клавдия Матвеевна меня оставила. Теперь ты, душа ненаглядная!

Бедный, бедный профессор. Остался один на старости лет. Я вспомнила строгое лицо женщины на портрете в прихожей. Портрет...

— Барт... — позвала, а когда он не откликнулся, подбежала и дернула за руку. — Барт! Портрет! Такое может быть?

Начальник прищурился, выслушал мои объяснения, задумался. Кивнул.

Портрет Клавдии Матвеевны висел в красивой раме под стеклом. Могла ли эта поверхность послужить временным убежищем для субстанции? Мы с Бартом переглянулись. Он сходил за ловушкой, принес ее и приложил к стеклу.

Раздалось уже знакомое шипение и треск. Портрет был испорчен, но я с облегчением сползла по стеночке на пол. Все...

И в подтверждение того, что все закончилось, мы услышали из комнат девичий голосок:

— Деда, не плачь. Живая я.

В беседке, оказывается, очень уютно. Широкая деревянная скамья идет по периметру вдоль стены. Можно вполне удобно устроиться. Жаль, плюща не хватает.

Мы с Бартом решили не оставаться в доме, дожидаясь первых солнечных лучей на розовеющем горизонте. Слишком живы еще воспоминания о хождении в зеркала. Пусть в бывшей даче графа Суровикина жильцам уже ничего не грозит, но, увидев хоть раз серого человека, так просто его из памяти не выкинешь.

А на улице — хорошо. Где-то в ветвях заливается трелью птица. Прохладно и свежо. Ловушка лежит на открытом месте и ждет, пока солнце взойдет и выжжет в ней всех тварей. Старик и внучка остались в гостиной. Они пьют чай и держатся за руки. Им есть о чем поговорить после стольких дней болезни Ольги. Мы не хотим им мешать.

На душе — легко-легко. И Барт рядом. Так хорошо с ним сидеть в беседке и встречать рассвет, хоть мы и застряли тут поневоле. Просто он не может сесть за руль в таком состоянии. После второй половины дозы начальник снова стал, по его словам, "нормальным человеком". Только очень хочет спать.

Я даже не знаю, каким ему лучше быть.

Барт вдруг опускается на спину и кладет голову мне на колени. Я смотрю на него сверху вниз. Легкие розоватые рассветные лучи ложатся на его лицо, трепещут на кончиках светлых ресниц. Взгляд у него сонный-сонный. Но я растворяюсь и тону в его глазах сильнее, чем в тех проклятых зеркалах, откуда еле выбралась.

— Мария Николаевна, — вдруг говорит Барт. Его язык слегка заплетается под действием вещества, — а зачем вы вчера днем трогали мои губы, когда я спал?

— Вы ошибаетесь, ничего я не трогала, вам приснилось, — краснею и отвожу взгляд.

Правда, ненадолго. От Барта невозможно надолго оторвать глаз.

— Трогали. Я уверен.

— Вот еще! — фыркаю. — Зачем мне трогать ваши губы, Бартоломей Иваныч?

Он загадочно улыбается. Закрывает глаза.

И засыпает.

А я поднимаю руку и медленно провожу кончиком пальца по его нижней губе.

21.06.14