В очередной раз поправил медицинскую косынку, всячески стараясь продемонстрировать полученный на днях знак 'за ранение', он с вожделением покосился на портсигар. Подсознание уже представило, как никотиновый дурман обволакивает гортань, стремительно устремляясь в лёгкие, и сковывающие напряжение отступает с выдохом, оставляя лишь безмятежное спокойствие и мысль, что утро началось не так уж и плохо. На столе перед ним стояла недопитая чашка с кофе — сам завтрак уже прошёл, но когда и кого это останавливало, если привык пить кофе с сигаретой? Однако в голове всё ещё витала фраза гостя: 'фюрер запретил мне курить на службе, да и вам не советую' и титаническим усилием воли отказал себе в порции никотина. А как иначе? Закури он сейчас и выпущенный изо рта дым станет равносильно 'плевать я хотел на рекомендации фюрера', что могло вылиться в неприятности. Беседа подходила к концу. Обсудив особенности пенитенциарных заведений, подорожавшую жизнь на курорте в Баден-Бадене, женщин и алкоголь герр Александр, как просил себя называть чиновник Красного Креста из Берлина, посетовал на строгость распоряжений своего министерства, а после ловко переключился на политику, пройдясь по сколькой теме у самого бортика, точно на заточенных коньках из золлингеновской мастерской. 'Вовремя предать — это значит предвидеть', каково, а? Он обладал пугающим талантом выбирать направление разговора, заставляя собеседника чувствовать себя обязанным включаться в обсуждение. Хорст не собирался вступать в дискуссию, не планировал давать оценку действию своего начальства, но вот уже наговорил на служебную проверку, поделившись тревогами по поводу неминуемой катастрофы со снабжением, и закончил тем, что с сарказмом процитировал выписку из документа для служебного пользования. И о, ужас! Сравнил оберквартирмейстера майора Топе с жужжащей над навозной кучей мухой. Замолчав, он признал: перед ним сидел неординарный тип, располагавший к себе как давний хороший знакомый, которому хочется доверить самые сокровенные тайны. А уж когда чуть ли не по-дружески было сделано интересное предложение, отказаться от него стало выше человеческих сил. Годовое генеральское жалованье, только руку протяни.
— Вы уж простите мою слабость к деньгам, — с дьявольской улыбкой на устах произнёс чиновник из Берлина. — Но если проблему можно решить за деньги, то это всего лишь расходы.
Он выглядел расслабленным, будто старый кот на подоконнике, нежившийся на солнышке на заслуженной пенсии, когда не надо нестись за мышью, доказывая свою полезность, это теперь не его забота. Но боже упаси, поверить в эту расслабленность. В далёком детстве в семье Хорста жил подобный кот и мало кто из глупых доверчивых голубей избежал острых клыков мурчащего старичка-хищника. И то, что сейчас было предложено, напоминало самую настоящую аферу, пусть продуманную и очень заманчивую, но опасную, как бритвенной остроты коготь. Для особо интересующихся в предгорьях Австрии намечалось какое-то масштабное строительство, требующее таких солидных людских резервов, которые изыскать на месте оказалось затруднительно. На самом же деле, по просьбе Йоханесса фон Мюральта, президента швейцарского Красного Креста, нужны были добровольцы для тестирования медицинских препаратов, в том числе применяемых при трансплантологии. Оказывается, но это секрет, за неприлично большие деньги можно пересадить почку от донора, или другой важный орган. Война, как ни крути — двигает прогресс и если сейчас больше всего зарабатывают в сфере вооружения, то это лишь временный фактор. Акции же связанные с медициной и по её окончанию будут продолжать расти. Однако, не зря он подумал о когте — коготок-то увяз, да и чёрт с ним. Его перевод в Зонненбург уже практически подписан и вполне возможно, благодаря этому делу. А там, глядишь, лет через пять, погоны майора окажутся реальностью и можно в отставку, заниматься любимым хобби. Ведь не просто так этот герр Александр намекнул в разговоре на этот город и приехал именно к нему.
— И сколько вагонов с 'материалом' вы намерены отправить в Швац? — по-деловому спросил Хорст, всматриваясь в собеседника. Выражение его лица говорило о наличии какого-то грандиозного плана.
— Для начала, ограничимся пятью или шестью. Как много вы утилизируете в день, человек триста, не более? Надеюсь, вы не постреляли всех, как в Катыни?
— Двадцать, — уточнил гауптман. — Вдвое больше умирают по естественным причинам.
Едва он ответил, как стали заметны перемены, отразившиеся на лице собеседника. Ему словно стало скучно.
— Приемлемо, — покривив душой, сказал доктор. — К счастью, есть ещё заведение под Псковом.
— Мой коллега из 372-го шталага отличается вздорным характером, — поспешил дать нелестную характеристику Хорст. — Не думаю, что вам удастся положительно решить проблему. Они уже сотрудничают с какими-то врачами. А что, если с отправляемым контингентом некий процент будет условно здоровым?
Чиновник Красного Креста сунул руку в портфель и извлёк довольно пухлый конверт с листом дорогой хлопковой бумаги, который благодаря почти незаметному движению руки плавно спикировал на стол в отличие от зажатого между указательным и большим пальцем вожделенного предмета. Похоже, тот явно не спешил расстаться с конвертом. И вот когда листок оказался напротив него, то обведённые красным карандашом цифры впечатлили бы любого. Предлагаемая сделка не являлась разовой, а скорее походила на заводской конвейер, где каждую вторую неделю месяца шла отгрузка продукции. Хорст занервничал. Украдкой взглянул на герр Александра и волнение только усилилось.
— По вашему лицу я заметил, что вы чем-то недовольны? — спросил он.
Ему даже послышалось, как скрипнули зубы.
— Довольным я бы был, если бы этой ночью мою постель согревали сестрички Хёпфнер . Откровенно говоря, мы рассчитывали закончить дела за одни, максимум трое суток. И даже если часть контингента не будет соответствовать установленным критериям, что было ожидаемо — вопрос не закроется. Это как сделать инъекцию в протез. Значит, мне придётся искать гостеприимства в других местах, а ведь мне вас рекомендовали как человека разностороннего и предприимчивого.
Вилли Хорст потянул руку за конвертом.
— Представьте себе, — интригующе прошептал он — со вчерашнего дня в лагере кратно возросло количество естественной убыли моих подопечных. Тиф и эта новая зараза доктора Пастера. Болезнь не щадит ни рядовой ни офицерские составы. Могильщикам даже выдали костюмы химзащиты. А ещё у меня сложились хорошие отношения с начальником филиала села Рождественно, Малая Выра и Дудергоф (дулаг-140). Там тоже тиф и прочие ужасные болезни. Если завтра на станции окажутся вагоны, то я обещаю их забить под самый потолок.
— А если с вашим подвижным составом? — заинтересовался гость.
Где взять подготовленные для перевозки людей старые двуосные вагоны капитан знал и поэтому уверенно дал ответ.
— Гонорар возрастёт на две тысячи.
— Внушительная сумма, — присвистнул собеседник. — До войны за эти деньги можно было купить 'опель кадет' (Opel Kadett ).
— Это проблема? — вновь посмотрев на листок, спросил гауптман.
— Это расходы, мой друг. Две пятьсот военными марками и обеспечить охрану.
— Вы хотели сказать конвой, — поправил доктора Хорст.
— Конвой, охрана, разве есть разница? Я как-то не придавал этому особого значения. Ведь важно выполнение подразделениями своих функций.
Хорст сделал вид, что собирался поправить чернильницу на столе, но вся его поза говорила о том, что упускать пухлый конверт он не собирается. Его рука, как клешня краба готова была заграбастать всё, до чего бы смогла дотянуться. А это не только конверт, побочные основному делу перспективы, так сказать, вырисовывались более чем наглядно.
— Охрана сейчас набирается из добровольных помощников службы порядка (Ordnungsdienst), — дал разъяснение он. — В основном это выходцы из Эстонии и Латвии. Активно идёт пополнение бывшими военнопленными призванных из Галиции. Конвоирование им пока не доверяют. Этим занимаются парни из Имперской службы труда (RAD), но как по мне, эти ублюдки прекрасно справятся и с этой работой.
— Уверены?
— Если вы о событиях 15 сентября, когда со станции Щерпитц сбежали 340 военнопленных, то там групповой просчёт и череда случайных совпадений. Лучшие надзиратели всегда получались из обиженных предателей. Как говорил мой пастор, раскаявшийся еретик вдвое больше поклонов кладёт.
— То есть русские станут охранять русских? Тот, кто это придумал — гений.
— Несомненно.
— В таком случае полностью полагаюсь на ваш профессионализм. Надеюсь, дней через десять мы сможем провернуть эту затею вновь.
— Можете не сомневаться. Чуть не забыл, завтра в фатерлянд отправляется поезд с острабайтерами. Вагоны с заказанным контингентом будут прицеплены к составу. Там присутствуют все необходимые службы. Поэтому в вашем случае нужен конвой до железнодорожной станции в Нарве. Это я обеспечу, но дальше вам придётся позаботиться о своём 'грузе' уже самостоятельно.
— Это не мои заботы, но всё же, почему не в Варшаве?
— Так решили в ведомстве тылового коменданта 18-ой армии.
После эти слов доктор позволил себе улыбнуться.
— Мои наниматели хоть и в добрых отношениях с генерал-майором Хансом Кнутом, но каждый раз просить об одолжении не стоит. В Нарве так в Нарве и мне кажется, в тех местах нужно будет создать что-то вроде малого пересыльного пункта. Не очередной дулаг, а частный концентрационный лагерь, о котором будем знать лишь вы да я. Вам же не составит особого труда направлять туда 'материал' от ваших коллег по цеху?
— Как вы себе это представляете? — поинтересовался Хорст. — Они же разбегутся.
— Вы подали прекрасную идею с охраной. Привлечём добровольцев из Литвы, у которых в том месте разместится тренировочный лагерь, а временные бараки построят сами же русские. Это позволит минимизировать затраты с логистикой. Вы станете отправлять по заявке 'материал' на утилизацию, а когда закончите борьбу с болезнями, сделаете недельный перерыв. Потом снова эпидемия и до тех пор, пока у нас останется интерес к славянским филантропам медицины, а он, замечу — останется. Ставить опыты на мышах и собаках можно десятилетиями. Быстрого результата добьются лишь те, у которых в лабораториях окажутся люди. Особенно дети, не отягощённые хроническими заболеваниями юные создания. Лет через десять многие скажут нам слова благодарности, но большинство осудит и проклянут. Поэтому сохранить всё в тайне первоочередная задача.
Вилли почувствовал, что подобная удача выпадает только раз в жизни, да и то не у каждого. Колотила ли где-то из заброшенного чулана чёрствой души совесть — безусловно, постучалась в закрытую дверь, но недолго и без энтузиазма. Война в известном смысле обесценила человеческую жизнь и обронённая в разговоре доктором фраза, что он в тайне исповедует культ Марса, тому подтверждение. Никакой другой бог не даст им такого богатого материала.
— Страшные вы люди, врачи, — больше оправдывая свой поступок, произнёс Хорст. — Но мне нравится ваше предложение.
— Видите ли, герр гауптман, некоторые действия традиционно не оговариваются в бумагах, потому что подразумеваются сами по себе, как естественные. Тем не менее, каждый понимает, что совесть понятие эфемерное, и рассчитывать на неё как на безусловную величину глупо. Предлагаю скрепить наш договор. Я хоть и не 'фрау Холле' (Frau Holle ) и за ваше усердие не превращу мундир в золотой, но небольшой аванс компенсирует моё неумение.
Конверт наконец-то оказался в надёжных руках, и гауптман позволил дать совет:
— Так как 'груз' по бумагам не существует, то и не подлежит снабжению. Сутки, может двое они вытерпят, но на вашем месте я бы озаботился хоть каким-то продовольствием и водой.
— Спасибо за напоминание. Три сотни имперских хватит для решения продовольственного вопроса?
— Пять, — опустив глаза, произнёс Хорст.
Доктор криво усмехнулся, всем своим видом порицая жадность.
— Скажите, разве я похож на деревенщину, который метит каждое яйцо ? Я и так завысил сумму в два раза и, судя по тому, что с основным блюдом мы покончили, то можно перейти к десерту. Наш непоседливый кинохроникёр Рассель как раз предложил устроить одно замечательное с идеологической точки зрения представление. Разумеется, оно утверждено в Берлине и от вас потребуется сущий пустяк. Мы проведём акцию по раздаче посылок с продуктами среди военнопленных, а потом среди населения. Всё это будет материалом для кинохроники. Если хотите попасть в историю или кто-нибудь из ваших офицеров... впрочем, я бы рекомендовал вас, героя, с ранением, к тому же такой мужественный тип лица и простите, вы слишком фотогеничны.
— Не возражаю, — поддавшись на лесть, согласился гауптман. — Раздачу можно осуществить на плацу во дворе казарм, либо на центральном проходе в офицерском бараке.
Доктор посмотрел в окно. На стекло падали капли начинающегося дождя.
— Терпеть не могу такую погоду, — пробормотал он. — Лучше в помещении. Тут список лиц для выписки пропусков. Ожидайте их к одиннадцати часам. И ещё, со мной в машине коробка с открытками и ящик с письменными принадлежностями. Вилли, раздайте их военнопленным. К началу мероприятия они обязаны написать письма своим родным. Объясните им, что вся корреспонденция будет отправлена в независимости от адреса получателя, даже в Сибирь. А сами имейте в виду, что эти открытки, возможно, понадобятся доктору Гёббельсу в его работе. Так что никаких перлюстраций и вымарывания. Кому надо — разберутся. Ящик с письмами опечатаете своей печатью, указав в сопроводительном документе только количество, дату и наименование учреждения. Я заберу его с собой в Берлин. И ни какой прокрастинации, не откладывайте на потом.
— Момент, — произнёс Хорст и тут же вызвал дежурного унтер-офицера.
* * *
Столбик термометра не без основания советовал кутаться в тёплые одежды. Осень в этом году оказалась весьма капризной и всё никак не хотела порадовать Гатчину ясным небом и тёплым солнышком. Словно ориентируясь на людское горе, за несколько пасмурных дней на небосводе не было ни единого просвета. Застывшие, словно приклеенные к тёмно-серому полотну налитые свинцом тучи сбрасывали лишнюю влагу на землю и неспешно шли нескончаемым караваном. Весь вчерашний вечер и до полуночи дул восточный ветер, гоняя их туда-сюда над Красногвардейском, а потом — исчез, затаился между деревьями, и облака повисли, растерянные, лишённые хозяйского посвиста, чтобы с рассветом вновь дать о себе знать. Ветер с севера проносил по улице охапки сырой листвы и мусора, готовившегося переждать под снегом крадущуюся зиму. Под пристальным взглядом стоящего у дверей солдата я тщательным образом вытирал подошвы лакированных ботинок, как будто заходил к себе в санаторий, а не в будущий бордель. На ступенях гостиницы теснились собранные в кучки листья, ещё вчера чудом задержавшиеся на ветвях уцелевших каштанов. Их намел неведомый дворник своей метлой, завывая и охая и можно было с этим смириться, если бы он действовал в одиночку. Холодный ветер принёс переменный дождь, и как следствие промозглую погоду. Солдат попытался втянуть шею, чуть ли не задевая краями каски погон на шинели. Поймав его тоскливый взгляд, я спросил:
