— Будут, будут. Ещё как будут. У них другого выхода нет.
Расстроившийся гость снова замахал руками. — И всё же! Это безобразие. Я буду жаловаться.
— Кому? Наполеону, который притащит сюда сто шестьдесят тысяч солдат и почти шестьсот орудий? Или Кутузову, который приказал уничтожить пушки, которые будут стрелять из-за домов вашей деревни?
— Я, я не знаю... — Кравцов весь скукожился. Чуть подсел. Сделал печальное лицо. — Милостивый Кирилл Васильевич, а что делать?
— Что делать? Что делать? — вселенец пожевал воздух. — Знаете, что? Продайте деревню. Скажем, тысяч за пять. И мне хорошо и вам не обидно.
— Кому я продам? Кто её сейчас купит? Народ весь поубежал.
— Я куплю.
— Вы? За пять тысяч?
— Да.
— Кирилл Васильевич, я сено продаю с полей почти за семь.
— Тогда за три.
Лицо помещика налилось алым цветом. — Какие, три? Там, новый дом с парком, конюшня, амбар, беседки резные. Ручеёк бежит выложенный камешками. Прудик с рыбками... А знаете, что? Берите, за двадцать пять тысяч?
Ланин ухмыльнулся. Дёрнул головой. — Не, милостивый государь. Жечь? Своё имущество. За двадцать пять тысяч — не интересно. Либо бесплатно, либо за две. Определяйтесь. У вас половина часа.
* * *
Первые штабные офицеры отступающего русского войска начали пребывать в окрестности Шевардино. Хмурые, не выспавшиеся, уставшими глазами, они рассматривали место будущего сражения.
Двое из них повернули коней в сторону странного сооружения похожего на половину большой раковины. Ремесленники деловито убирали леса. Заканчивали покраску стен в приятный голубой цвет.
Военный, который был чуть потрезвее, встряхнул головой. Не поверил в увиденное. Удивлённо переспросил у друга. — Господин майор, вы только посмотрите на это безобразие? Чтоб я сдох! Если это не сцена летнего театра. У моей матушки, под Петербургом. В имении. Один в один такая же.
Напарник медленно объехал непонятный объект. Собрал свои мысли воедино. После чего выдохнул. — Ха, ротмистр. Sept mille diables! (Семь тысяч чертей. Франц.). Вы правы. Действительно, сцена. — Он остановил лошадь. Приподнялся в седле и недовольно осмотрел округу. — Нет, вы, поглядите на этих "Putain de brиleurs de vie"! (Чертовых прожигателей жизни. Франц). Мы, значит, истекаем потом, отступаем, купаемся по рыло в грязи и крови... А они, развлекаются. Смотрят спектакли. — On a mis en place, ici, vous savez, un spectacle de Variеtеs-Montansier! (Устроили, тут, понимаешь, Варьете-Монтансье! Франц.).
............
Миловидная барышня остановила карету возле мосточка через небольшую речку. Вышла наружу. С интересом начала рассматривать как странное приспособление, похожее на колодезного журавля, сняло с телеги большого деревянного ежа, и повернувшись, стало медленного топить его в воде. Утяжелённое камнями изделие из заострённых брёвен и сучков быстро погрузилось на дно. К нему подплыли два мужика, отцепили верёвки. Механизм развернулся к следующей повозке, которая заняла место первой. Очередного шипастого ежика снова быстро подцепили. Механизм повернулся. И начал потихоньку опускать его в реку.
Поручик Сосновский, как положено главному покорителю женских сердец 22 бригады, первым заметил и оценил незнакомку. Он в пол-оборота обернулся к ближайшему от него рядовому. Позвал его. — Торопкин, рысью ко мне.
— Кто, я?
— Кадило от ерша...
Солдат мгновенно всё понял и стреканул в сторону офицера. Вытянулся. Начал преданно поедать глазами начальство. — Слушаю, ваше благородие.
— Узнаешь кралю? — кивком указали на девушку, рассматривающую во все глаза процесс заполнения реки колючими препятствиями.
Тот внимательно осмотрел девицу. Удивлённо воскликнул. — Не может быть? Неужели она?
— Может, Торопкин. Всё может. И это действительно она.
— Так, ваше благородие, откель она здесь?
— Отсель, Торопкин. — Сосновский поджал губы. Нахмурился. — Не задавай глупых вопросов. Давай! Быстро метнулся и принёс мне цветы.
Подчинённый оторопело вытаращил глаза. — Ваше благородие, дык куда метнуться? Гдежь я возьму их? Кругом жа одна вода, камни, да ёжики шипастые.
В ответ обожгли злым колючим взглядом. Прошипели сквозь усы. — В поле, болван. Бегом, марш. Возьми, найди что-нибудь колюще-режуще-рубящее. Накоси и принеси. Живо!
— Слушаюсь, господин поручик.
.....
Сосновский, взмахнул большим букетищем травы, среди листвы которой торчало несколько жалких полевых ромашек, и подошёл к рассекреченной незнакомке.
— Мадмуазель Глафира, разрешите выразить почтение и восхищение вашей прекрасной особой. Примите... — Он протянул актрисе огроменную копну листвы. — От вашего самого горячего воздыхателя.
Девушка с трудом взяла букет. — Ах! Ваше благородие господин Сосновский! Вы? Здесь? — Она с трудом переложила букет с одной руки в другую. — Спасибо. Так приятно и неожиданно.
— Милая Глафира Павловна, — поручик щегольски провёл пальцами по усам. — Позвольте поинтересоваться? Какими судьбами занесло в эту далёкую московскую провинцию?
— Я приехала с театром. Вечером будем играть, петь. Пожалуйста, приходите. Буду рада видеть.
— Обязательно и непременно-с, приду.
Очаровательница окинула взглядом присутствующих. Поправила платок. Снова посмотрела на офицера. — Аркадий Иванович? Я хотела узнать. А господин поручик Селезнёв Иван Ильич? Он? Тоже? Здесь?
— Поручик Селезнёв? — удивился Сосновский делая серьезное задумчивое лицо. Нахмурил лоб, вспоминая. Почесал пальцем висок. — Увы-с. Милостивая госпожа Суконникова. Не знаю такого.
— Как же, Аркадий Иванович? Он же служил вместе с вами? Такой, чуть пониже, с серыми, печальными глазами?
— Ах, любезная Глафира Павловна. С кем я только не служил. Кого я только не встречал. И с серыми, и с белыми, и даже с зелёными глазами. А сколько я убил на дуэли! И не сосчитать! Кстати, последнего заколол именно с серыми, печальными глазами. Один удар — один укол — и всё! Уже давно на погосте — мир его праху.
— Заколол? На дуэли? — девушка испугано прижала руки к груди.
Сосновский, видя, что перегнул палку. Решил исправиться. — Мадмуазель Глафира. Вы, наверное, что-то перепутали. Хотели спросить о штабс-капитане Селезнёве Иване Ильиче?
— Божечки святочки! А он, что? Уже штабс-капитан?
Поручик ненавязчиво повернулся. Чуть подался вперёд, показывая на груди два ордена. — Да-с, любезная Глафира Павловна. Штабс-капитан. — А вообще, мы здесь, все! Как один — герои! И нам есть, что показать. И чем похвалиться.
Гостья продолжала жалостливо задавать вопросы. — А господин Селезнёв Иван Ильич? Он, тоже? Герой?
— Ещё какой. Но! Милостивая сударыня, — глаза опустили в землю. Тяжело вздохнули. — Не хотел вас расстраивать, а придётся... Он серьёзно ранен. Даже смертельно...
Девушка закатила глаза. Качнулась. Приготовилась упасть в обморок. — Ох-тя, божечки мой! Как? Куда? Когда?
— В сердце. Думаю, вряд ли выживет. Да-с. Le destin est un mеchant, mademoiselle! (Судьба-злодейка, мадмуазель! Франц.). От неё не уйдёшь. У каждого своя дорога. И у многих она последняя...
Влюблённая особа начала заваливаться. Её нежно подхватили. — Кстати, а вон, и он! Летит. — Показали на штабс-капитана, быстро бегущего в их сторону с ещё большим букетом травы.
Поручик сделал доброе дело. Подержал в руках. Поставил обмякшее тело на место. Немного отошёл в сторону. Недовольно скривился. Забормотал под нос...
— Несётся — черт ретивый. Сердцеед — недоделанный. Эх, жаль! Князь запретил дуэли из-за неё. А то я бы показал кое-кому кто из нас лучше и достоин большего.
* * *
Макарка Болотин, главный слухач, направленный, от группы московских землекопов, на прослушивание "Коломенских новостей", сидел на нижней ветке ближнего к радиоузлу дерева. Забравшись заранее, за несколько минут до начала передачи, он приготовился внимательно слушать и запоминать всё, что будет передавать тарахтелка.
Прозвучала приятная музыка, сигнализирующая о начале трансляции. Макарка напрягся и начал не просто слушать, а ещё повторять про себя слова, звучащие из рупора.
.... — Добрый день, уважаемые слушатели. В эфире самая популярная станция страны — "Радио Коломна". Московское время четырнадцать часов пятнадцать минут после полудня. Сегодня у нас в гостях князь Кирилл Васильевич Ланин, который выступит с важным объявлением. Прошу, ваше сиятельство, говорите.
— Здравствуйте, дорогие друзья. Объявляю рабочий день на один час короче. Сегодня. В восемь часов вечера. У восточной стены редута. Состоится представление театра из Коломны. Приглашаю всех прийти и посмотреть на выступление актёров.
— Ваше сиятельство? — ведущий, заметив, что гость собирается уйти, решил остановить его. - Не могли бы ответить на несколько вопросов наших слушателей?
— Кх-м, — недовольно прохрипели в ответ. - Вообще-то я сильно занят. Но, так и быть. Останусь на пару минут. Спрашивайте.
— Ваше сиятельство, всех интересует? Мадмуазель Суконникова приехала? Она будет сегодня выступать вместе с театром?
— Конечно. Как без неё. Она актриса театра. Значит будет выступать.
— А правда говорят, что она признана "Золотым голосом России"? И что её неоднократно хотели выкрасть враги из-за границы?
— Нет, это неправда. Я не слышал такого. Особенно про кражу из-за кордона. Это какой-то бред. Про "Золотой голос" тоже ничего не скажу. Не знаю, кто её признал. Что это за конкурс? По моему мнению, максимум, на что она способна претендовать — это "Серебряный голос". Может быть "Позолоченный", но не более.
— Месье Ланин, ещё все говорят, что вам постоянно приходят предложение продать Глафиру. Ходят слухи о каких-то заоблачных, безумных, просто немыслимых суммах. Например, что Император Священной Римской Империи и первый австрийский Император Франц I, ради неё, присылал делегацию послов и предлагал за обычную крепостную певунью - пять миллионов австрийских шиллингов?
— Уважаемый ведущий, это ложь, распространяемая завистниками и злопыхателями творчества певицы. Не скрою — Суконникову хотят купить. Но, за гораздо меньшие деньги. Насколько помню, последнее предложение было всего двести тысяч рублей. Как видите, это не миллион. И уж тем более не пять....
— Не может быть! — под Макаром, от таких цифр и новостей, обломилась ветка и он вместе с листвой свалился на землю. Поднялся. Потирая место чуть ниже спины, быстро похромал в сторону села Семёновское. Приговаривая, чтобы не забыть. — Цельных пять миллионов! ПЯТЬ! Мать её за душу! Пять миллионов немецких денег! За простую крепостную девку! А наши земляры копают, и не знают. А тут... Такое!!!
* * *
Реклама — великое изобретение человечества. А антиреклама превзошла, это изобретение, в несколько раз.
Яблоку некуда было упасть перед небольшой театральной сценой. Посмотреть выступление, помимо многочисленых работников, пришли все, кто мог дойди из ближайших деревень. И стар и млад и даже больные, косые, хромые с младенцами на руках. Люди желали посмотреть, а точнее услышать голос крепостной девицы, за которую сам Император Священной Римской Империи собирался заплатить невиданные деньги. Кто-то говорил пять. Кто-то десять. А кто-то даже цельных сто миллионов.
На суд уважаемой публики был представлен патриотический спектакль "Артиллерийская баллада".
Люди стояли стеной. Седой, глуховатый старичок-лесовичок, где-то из задних рядов, понимая, что с его силами и возрастом вперёд не пробраться, толкал в бок знакомого высокого парня...
— Стёпка, слышь? Ась? Стёпушка? Не молчи. Чагось, там? В ракушке? Начала петь, эта... пигалица? Которая стоит кучу немецких денег?
— Не до этого ей, — пробурчали в ответ. — Она собралась на бал-маскарад. Одела мундир своего кузена — корнета от артиллерии. Бегает в нём по сцене и всех дурит — будача она и есть настоящий офицер.
— Чегось делает? — откуда-то снизу посмотрели на говорившего. Дёрнули за руку. — Как может баба быть хфицером? Да ещё артиллеристом? Ересь это и плутовство! Ты лучше кажи — когда, ента Глафира, петь начнёт? Ужо сказывают голос у неё дюже золотой.
— Откуда я знаю? Там, у них, война началась с французами. Так она вообще прямо в чужом мундире поскакала воевать.
— Куды поскакала?
— На войну. Грит, Родину спасти надо. Моченьки нет — огонь кипит в груди!
Лесовик затряс седой бородой. — Вот, дурында! Война — дела мужицкое. Баб не берут.
Действие спектакля увлекло парня настолько, что он не заметил, как засунул большой палец в рот и начал нервно грызть ноготь. — Ой, не знаю — не знаю, дедуль. Тута-ча всё могет быть. Такое начинается! Вона ужо прискакала к Кутузову. Грит, так и сяк, возьмите в офицеры. Ради Христа! Он как раз думает. Брать — не брать.
— Кто, Кутузов?
— Нет, кочерыжкины дети — Наполеон. Ну, вота-ча... — всё! Уговорила князя. Остаётся служить. Кутузов сказал — носи мундир чужой, как свой. Руку пожал и орден приколол на грудь.
— Не может быть! — старичок привстал на носочки. Попытался выглянуть из-за спины стоящих впереди зрителей.
— Ого! — Степан присвистнул. По толпе пошли крики удивления.
— Чего-сь, там? — дед не оставлял попыток найти окошечко. Метался из стороны в сторону. — Сподобилась? Петь, будя? Ужо в конце концов?
— Не, — Степан ошалело посмотрел на лесовика. — Вызвала самого задиристого поручика на дуэль. И при всех господах офицерах собралась его застрелить...
.......
— Дорогие друзья. В завершении нашего выступления. По многочисленным просьбам. Несравненная Глафира Суконникова, исполнит новую песню под названием "Москва златоглавая". Она посвящена всем русским людям — защитникам нашей славной, древней столицы. Слушаем, а кому любо подпеваем.
— Москва златоглавая, — едва слышно начала распевку миловидная девчушка в мундире корнета.
