Сменившийся с поста Гендос доложил о прошедших по лиману обратно ладьях русов-артанов. Никак не угомонятся, разбойники! Останавливались даже напротив берега, разглядывая долблёнки уличей рядом с моторными ладьями запорожцев. Грабить бедную общину смысла пиратам особого нет, но похолопить самих людей — совсем другое дело. В Константинополе раб от двадцати до тридцати золотых номисм стоит. В Херсонесе вдвое дешевле, но зато и везти не так далеко. А о том, как интересовался покупкой рабов грек из Синопы, рассказывал и Олег. Хоть и не является в Византии рабский труд основным, рабы востребованы, и работорговля — высокодоходный бизнес. Если русы-куявы рабов вывозят в Империю, то тем более не могут не промышлять их и азово-черноморские русы-артаны. Наверняка и к этим уличам приглядывались на предмет похолопить их, да вот незадача, не вовремя запорожцев нелёгкая принесла, а о них уже прошёл слух, будто куявов именно за работорговлю и побили. Может, и врут, а на самом деле просто ограбить решили караван, но рабов, говорят, и в самом деле освободили. Сейчас вот с этими явно дружбу наладили, а с атлантами уже дружат — как бы чего не вышло. Не хочется что-то проверять, насколько у них всё это серьёзно. И вот куда только мир катится? Где теперь честному работорговцу живого товара наловить, чтобы честно заработать на нём свои трудовые деньги?
После того, как посмеялись над тяжкими проблемами русов-артанов, главнюк уличей вспомнил рассказы деда о русах-куявах, из тех же самых артанов и выделившихся. Такие же разбойники, пытавшиеся примучить его народ ещё на Днепре. Целые флотилии ладей высаживали многочисленную дружину, которой невозможно было противостоять в чистом поле, а можно было только обороняться от неё на стенах городищ или партизанить в плавнях. Три года так и держались во время молодости его деда, но сила солому ломит, и пришлось тогда их племени бросать родные городища и уходить с Днепра на нынешние земли вдоль Южного Буга. Южнее днепровских порогов их соплеменники ещё держались, но там им не давали покоя вот эти русы-артаны с моря. Хвала богам, их дружины были не так велики, и от них проще было отбиться. Но куявы, едва примучив древлян, не оставили уличей в покое и на Южном Буге, пытаясь подчинить то уговорами, то силой. Если бы не гибель их хёльга Ингвара, не смуты в самой Куявии, не честолюбие хёльга Свентислейфа, для которого уличи были слишком мелкой целью, не поздоровилось бы им уже и тогда. А нынешний хёльг Эрибулл, не рассчитывая справиться сам, натравил печенегов. Последние городища на юге Днепра пали под их натиском, тяжело приходится и им на Южном Буге. А ведь и артаны эти пошаливают, и что будет дальше?
Даже если и правдивы слухи о скором мире с печенегами, для того ли Эрибулл натравливал их, чтобы уличам жилось спокойно? Если он печенегов снова не натравит, не эту орду, так другую, тогда натравит артанов, которые ничем не лучше. А когда ослабнет их племя окончательно, навалится и сам. Понятно ведь, что это и есть его окончательная цель — примучить наконец-то уличей, подчинить себе. Дед его этого не сумел, у отца руки не дошли, ну так он продолжит и доведёт это дело до конца. А теперь, Скопа говорил, ему и деться некуда, поскольку запорожцы ему торговый путь по Днепру перекрыли. И ладно бы только сами, но ведь теперь ещё и вместе с атлантами. Силой русам-куявам путь на юг по Днепру теперь не пробить, а без торговли с ромеями не обойтись, а значит, новый путь им теперь нужен, в обход Днепра. Дон хазарами заперт и теми же атлантами, Свентислейф не осилил, а кроме него остаётся теперь только Южный Буг и непокорные уличи на нём. С печенегами или без них, но навалится теперь Эрибулл на уличей и сам. Через притоки его гридни переволокут ладьи в верховья Южного Буга, и снова будут свирепствовать на реке и её берегах их ладейные флотилии, как это было уже на Днепре при дедах. Снова будут гореть селения и гибнуть люди, только на этот раз некуда будет податься дальше уличам от этой новой напасти. Правда, там шире и гуще леса, чем в днепровских плавнях, и в них можно будет держаться дольше, но до каких пор? В конце концов падут и все городища, и откуда тогда будут получать помощь и пополнение лесные отряды? А без неё — поражения не миновать. И это даже без артанов, а если куявы натравят и их, сразу с двух сторон они двинутся, зажимая непокорное племя в гигантские клещи. Как тут тогда устоять?
Он не просил явно ни оружия, ни военной помощи, но намекал прозрачно — без этого не обойтись, если запорожцы хотят длительного и взаимовыгодного сотрудничества с его племенем. Не будет племени в скором времени, и не с кем будет сотрудничать, если не помогут им выстоять тем или иным способом. Да, Скопа говорил их старцам про мир с печенегами, без которого невозможна действенная помощь оружием. Но точно ли удастся заключить с печенегами мир? И на каких условиях будет этот мир, если будет? Не станут ли они ещё хуже, чем при подчинении русам-куявам? Ну и какая помощь будет считаться действенной? Он не задавал прямых вопросов, он как бы просто размышлял вслух сам для себя. Вопросы-то ведь важные, от них всё будущее уличей зависит — быть им или не быть.
Выслушав и уточнив перевод, Сыченко покивал понимающе и одобрительно. Ведь молодец же реально, заботится об интересах родной общины и своего племени, как только может. И все возможные проблемы понимает сходу, явно ведь не дурак. Подумав, старлей сказал ему, что всё это, конечно, не им двоим решать, а старцам и вождям уличей, гетману и майдану запорожцев, да и с атлантами ещё многое согласовать, поскольку и от них тоже зависит многое. Но пока он может сказать одно — на мире уличей с печенегами настаивают прежде всего атланты. И запорожцам он тоже желателен. У них установились дружба и взаимовыгодная торговля с левобережной ордой Керей-хана. Керей-хан дружит с правобережным Илдей-ханом. Недавно ездил к нему, привёл от него два десятка уличей и передал их запорожцам. Как с ними обращались в пленившей их орде Илдей-хана, он не знает, но Керей-хан привёл их в неплохом состоянии, а как с его соплеменниками теперь обращаются запорожцы — вот тоже улич, освобождённый раб из каравана русов, месяц у них в городе прожил и в Херсонес плавал — спрашивай его, он всё расскажет.
Говорили они долго. То и дело главнюк уличей о чём-то переспрашивал, что-то уточнял, толмач отвечал ему, время от времени переводя некоторые из вопросов Сыченко и спрашивая, что ответить на них, и старлей давал ему отмашку — отвечай правду, как сам её знаешь и понимаешь. В конце концов, самых важных тайн анклава, для дикарей никак не предназначенных, парень и сам не знает, а чего не знает, того и не расскажет. Главнюк же пусть видит, что от него не скрывается ничего из того, что знают принятые в городской анклав туземцы. И похоже, тот это понял и оценил. Ещё о чём-то поговорил с толмачом, а потом обернулся снова к Сыченко и сказал, что понял ситуацию с оружием. Скопа сказал их старцам и о самострелах атлантов, которые те передали запорожцам. Очень хвалил их и сетовал на то, что против печенегов атланты их не дадут. Да, друзья их и ваших друзей — это понятно и ему, и их старцам. И то, что о русах не сказано ни слова — тоже понятно.
О встрече Илдей-хана с левобережным ханом слух дошёл и до них. О чём они договаривались, никто не знает. Боялись, как бы не навалились на них теперь обе орды, но вроде бы, новых нападений печенегов после этого пока не было. Но не было и посланцев с переговорами о мире. И можно ли верить слуху о скором прекращении этой войны, никто пока не знает. Но если на мире настаивают атланты, а Скопа об этом тоже говорил, то это хороший признак. Все старцы едины во мнении, что как атланты скажут, так всё обычно и бывает. Их печенеги, пожалуй, послушают. Что теперь войны с куявами не избежать, тоже всем старцам понятно. Как и то, что против куявов и печенегов их племени не устоять. Он не вправе предугадывать решения вождей и старцев. Но если печенеги предложат мир на приемлемых для уличей условиях, вряд ли их предложение отклонят.
Подробности решаемых начальством глобальных вопросов геополитики Юрец слушал вполуха. Суть — да важна, а мелкие тонкости — начальство наверняка их и заранее продумало, а надо будет — и ещё не раз обдумает, но от интересов Запорожья не отступит. Для них же самих, семейных пар, важнее вопрос супружеского быта. И покуда начальство совсем уж мелочи пережёвывало, Юрец делился с товарищами по несчастью своей идеей шалаша для дневного перепиха. Шалаши уличей все видели? Что-нибудь лучшее для их обстоятельств кто-то предложить может? Тогда — обмозгуйте меж собой, сколько их надо, в каких местах, да Сычу этот вопрос подвесьте, чтобы с ним согласовать. Кто будет с ним согласовывать, тоже сами и решайте. Что значит, инициатива наказуема исполнением? На часы гляньте, время к смене идёт, и мне снова на пост заступать — ага, бдительно охранять и стойко оборонять ваш мирный труд. Так что хрен вам, а не наказуемость инициативы. А старлей — он же профессиональный мент. С уличом свои глобальные вопросы обсуждает, но вполуха слышит всё. Обернулся, ухмыльнулся — молодцы, хорошо придумали.
Сменяемый с поста Тарас Мурза — тоже лицо заинтересованное, потому как с ним в экспедиции и его Добронега, и у них — те же самые трудности. А тут ещё и всякие с понтом русалки плещутся в лимане у камышей самым бесстыжим образом! Ага, помыться им надо, и непременно здесь, мозоля глаза! Нарочно издеваются, что ли? Надо отдать им должное, смазливые у них бабы, но от этого — ещё хуже, поскольку хоть и смена уже идёт, но эти-то ведь через глаза мозолят и кое-что другое, но куда ему с Добронегой забуриться от посторонних глаз, когда сменится? А если бы неженатый парень сейчас на посту стоял? И крышу от сухостоя такому снести может, и чего тогда будет? Да и просто отвлекают же от службы, идиотки! Млять, ну ни хрена дикарки бестолковками своими думать не хотят! Других мест им мало, что ли? Перед своими бы лучше мужиками красовались!
— Бздят артанских людоловов, — сообразил Сыченко, выслушав его жалобу, — Им у себя пришлось бы в самих камышах от этих разбойников ныкаться, а это и неудобно, и пиявки. А тут, между охраной наших ладей и наземным постом — и реальная безопасность, и дополнительный намёк артанам на то, что они тут вообще все под нашей защитой. А про ваши душевные муки — просто ни хрена не подумали. Я поговорю с этим ихним главным, чтобы урезонил своё дурное бабьё, но пока уж — потерпите, казаки.
— Млять, теперь мне терпеть! — страдальчески простонал Юрец, — А ты, Бульба, хотя бы селфи-то с них нафоткал?
— Да нахрена оно мне всралось! — возмутился Тарас, — И без фоток этих тошно!
— Делай, как я, ветеран ты бестолковый! Разрешите, пан старлей? — достав свой смартфон, Юрец показал пример, — Ты думаешь, мне сейчас не будет и без них тошно? Но эти фотки ты покажешь другим, и это будет железобетонный обоснуй твоих неоспоримых прав на первую очередь. И смотри, чтобы вторую очередь выбил для меня!
— Какая в звизду очередь? В кустах подрочить, что ли?
— Фоткай, Бульба! — подтвердил Сыченко, сходу въехавший в суть, — Шалаш из камыша для женатых будем строить. Представляешь, какая очередь в него выстроится? И по справедливости её по жребию следовало бы разыграть, но вот эти фотки — обоснуй для твоей первой очереди. Других-то это бабьё своими голыми телесами не дразнило, а ты на последних остатках терпения держишься.
— Понял, пан старлей! — и Тарас выхватил свой смартфон.
— И смотри мне, чтобы вторая очередь — за мной! — напомнил Юрец.
— А ты думаешь, вся эта толпа наших страждущих за два часа этот несчастный шалаш не построит и не опробует? — хмыкнул офицер, — Пройдёт твоя вторая очередь как нехрен делать и на второй круг ещё выстроится! Но мы предупредим всех, что как только ты сменишься, то пойдёшь вне очереди на правах свежепострадавшего.
— Ловлю на слове, пан старлей! — и все трое рассмеялись.
