Явно искусственного происхождения.
Кассиопея заговорила. НАШЕ ПУТЕШЕСТВИЕ ЕЩЕ НЕ ЗАКОНЧЕНО, МЕЙЛЕНФАНТ. МЫ ДОЛЖНЫ ПРОНИКНУТЬ В САМОЕ СЕРДЦЕ ГАЛАКТИКИ. ЭТО ТО, ЧТО НАМ НУЖНО.
— Это место гамма-всплеска, — сказал Мейленфант. — Будущей перезагрузки. Я прав, Кассиопея?
СПУТНИК ЗВЕЗДЫ ВСЕ ЕЩЕ НАХОДИТСЯ НА НЕКОТОРОМ РАССТОЯНИИ ОТ НЕЕ — НА САМОМ ДЕЛЕ В МИЛЛИАРДАХ КИЛОМЕТРОВ, СЛИШКОМ ДАЛЕКО, ЧТОБЫ ЕГО МОЖНО БЫЛО УВИДЕТЬ. И ВСЕ ЖЕ СБЛИЖЕНИЕ НАЧАЛОСЬ. СТОЛКНОВЕНИЕ НЕИЗБЕЖНО. ЕСЛИ ТОЛЬКО...
— Если только кто-нибудь что-нибудь с этим не сделает, — прошептала Мадлен.
Странный артефакт продолжал подниматься все выше в небе, напоминая призрачный сложный спутник. Это была сеть, раскинувшаяся среди звезд. Ее ширина, должно быть, составляла тысячи километров.
Мадлен не верилось, что объект не парит в нескольких метрах над ее головой, так близко, что она могла бы протянуть руку и дотронуться до него. Человеческий разум просто не запрограммирован на то, чтобы видеть в небе гигантские артефакты, охватывающие всю планету. Представь себе северное сияние, — сказала она себе, — эти световые завесы, колышущиеся высоко в воздухе, которым ты дышишь. А теперь представь вот что: сеть висит там, далеко за пределами любого северного сияния, в космосе, возможно, за пределами орбиты Луны...
Но что-то было не так: сеть явно не была достроена, в ней зияли огромные дыры.
— Она сломана, — сказал Мейленфант.
ВЫ НАЗВАЛИ БЫ ЭТО ПАРУСОМ ШКАДОВА, сказала гайджин.
Это будет нечто, состоящее из материи и энергии, с ажурной оснасткой и магнитными полями: экран, отражающий излучение нейтронной звезды и солнечный ветер. Но он будет привязан к звезде невидимыми гравитационными нитями.
— А, — сказала Мадлен. — Вы нарушаете симметрию солнечного ветра. Понимаешь, Мейленфант? Ветер от звезды будет давить на парус. Но парус никуда не движется относительно звезды из-за гравитации. Так что ветер будет отклоняться в противоположную сторону...
— Это звездная ракета, — сказал Мейленфант. — Она использует солнечный ветер, чтобы оттолкнуться от звезды.
ТАКОВА ЦЕЛЬ. КОГДА ВСЕ БУДЕТ ГОТОВО, ЭТО БУДЕТ ДИСК ДИАМЕТРОМ СТО ТЫСЯЧ КИЛОМЕТРОВ, ПРОНИЗАННЫЙ РАЗУМОМ, ДИНАМИЧНАЯ КОНСТРУКЦИЯ, СПОСОБНАЯ ФОРМИРОВАТЬ СОЛНЕЧНЫЙ ВЕТЕР ЗВЕЗДЫ, РЕАГИРУЯ НА ЕГО СЛОЖНЫЕ ТЕЧЕНИЯ.
Мейленфант ухмыльнулся. — Черт возьми. Кто-то дает отпор.
— Кто строит эту штуку? Вы? — спросила Мадлен.
НЕ ТОЛЬКО МЫ. МНОГИЕ РАСЫ ПРИБЫЛИ СЮДА И СОТРУДНИЧАЛИ С НАМИ ПРИ СОЗДАНИИ ПАРУСА. ПО-ВИДИМОМУ, ЭТО РЕЛИКВИЯ ИЗ ПРЕДЫДУЩЕГО ЦИКЛА, ИЗ ВРЕМЕНИ ДО ПРЕДЫДУЩЕЙ ПЕРЕЗАГРУЗКИ.
— Как и сеть седловых точек.
Мадлен с сомнением посмотрела на огромное, невероятное сооружение. — Как такой парус может сдвинуть с места нейтронную звезду — объект, который массивнее Солнца?
ТЯГА ОЧЕНЬ МАЛА, УСКОРЕНИЕ МИНИМАЛЬНО. НО ПРИ ДОСТАТОЧНО ДЛИТЕЛЬНОМ ВОЗДЕЙСТВИИ МАЛОЙ ТЯГИ ХВАТИТ, ЧТОБЫ ПЕРЕМЕЩАТЬ ПЛАНЕТЫ И ДАЖЕ ЗВЕЗДЫ.
— И этого будет достаточно, чтобы остановить сближение этих двух звезд и предотвратить перезагрузку? — спросила Мадлен.
НЕ ДЛЯ ТОГО, ЧТОБЫ ОСТАНОВИТЬ. А ДЛЯ ТОГО, ЧТОБЫ ЗНАЧИТЕЛЬНО ОТТЯНУТЬ ЭТОТ МОМЕНТ, НА НЕСКОЛЬКО ПОРЯДКОВ ВЕЛИЧИНЫ. ЕСЛИ МЫ СМОЖЕМ ОТТЯНУТЬ ЭТО СТЕРАЛИЗУЮЩЕЕ ВОЗДЕЙСТВИЕ...
— Мы могли бы выиграть время, — сказал Мейленфант.
Мадлен обратилась к гайджину. — Это действительно лучший вариант? Неужели вы не придумали ничего получше?
Мейленфант пристально посмотрел на нее. — Например?
— Черт, я не знаю. Можно использовать антигравитацию. Космологическую постоянную Эйнштейна — силу, которая заставляет Вселенную расширяться. Или можно вмешаться в фундаментальные физические константы. Например, есть частица под названием бозон Хиггса, которая придает материи массу. Если убрать ее, отключить, то можно сделать нейтронные звезды легче, а потом просто оттолкнуть их в сторону. На самом деле, если убрать всю массу, они полетят со скоростью света. Легко. Дайте мне рычаг, и я переверну мир...
У НАС НЕТ ТАКИХ СПОСОБНОСТЕЙ, сказала Кассиопея, и Мадлен показалось, что в этом синтезированном голосе прозвучала грусть. МЫ ИСКАЛИ. НЕТ НИ ОДНОЙ ЦИВИЛИЗАЦИИ, ЗНАЧИТЕЛЬНО БОЛЕЕ РАЗВИТОЙ, ЧЕМ НАША, ДАЖЕ ЗА ПРЕДЕЛАМИ ГАЛАКТИКИ.
ЭТО ПОХОЖЕ НА ВАШ ПАРАДОКС ФЕРМИ. ЕСЛИ БЫ ОНИ СУЩЕСТВОВАЛИ, МЫ БЫ ИХ УВИДЕЛИ. ПРЕДСТАВЬТЕ ГАЛАКТИКУ, В КОТОРОЙ ВСЕ ЗВЕЗДЫ ОБРАБОТАНЫ, ПОКРЫТЫ ДАЙСОНОВСКИМИ СФЕРАМИ, А ИХ ФИЗИЧЕСКИЕ ХАРАКТЕРИСТИКИ ИЗМЕНЕНЫ, ВОЗМОЖНО, ДЛЯ УВЕЛИЧЕНИЯ СРОКА СУЩЕСТВОВАНИЯ. ПРЕДСТАВЬТЕ, ЧТО САМА ГАЛАКТИКА ЗАКЛЮЧЕНА В ДАЙСОНОВСКУЮ СТРУКТУРУ. И ТАК ДАЛЕЕ. ДАЖЕ СТОЛЬ НЕПРОДУМАННАЯ КОНСТРУКЦИЯ ТАКОГО РАЗМЕРА ДОЛЖНА БЫЛА БЫТЬ ЗАМЕТНА. МЫ НЕ ВИДИМ НИЧЕГО ПОДОБНОГО, ДАЖЕ ЕСЛИ СМОТРИМ ДАЛЕКО ВПЕРЕД, В ГЛУБЬ ПРОСТРАНСТВА И ВРЕМЕНИ.
Но это не было неожиданностью, — подумала Мадлен. — Сколько времени понадобилось бы для зарождения галактической цивилизации — даже если предположить, что кто-то смог бы пережить войны и сопутствующее им опустошение? Из-за скорости света сообщение пересекло бы Галактику всего один раз за сто тысяч лет. Сколько таких пересечений потребовалось бы, чтобы унифицировать общую культуру тысячи видов, рожденных под разными звездами и с разной биохимией, существ из плоти и металла, камня и газа? Минимум тысяча пересечений Галактики?
Но на это ушло бы сто миллионов лет, а к тому времени следующий взрыв сверхновой уничтожил бы все живое, и очередная перезагрузка вернула бы всех в первобытное состояние.
Так что, возможно, эта неуклюжая сеть действительно была лучшим, что можно было придумать. Но все же одних благих намерений недостаточно.
— Десятки миллионов лет, — сказала она. — Чтобы что-то изменить, эту чертову штуку нужно поддерживать десятки миллионов лет. Как может какой-либо вид, хотя бы отдаленно похожий на нас, или даже на вас, сохранять целеустремленность на протяжении нескольких миллионов лет? Никто из нас даже не существовал в таком виде, как сейчас, так давно.
НО, медленно произнесла Кассиопея, МЫ ДОЛЖНЫ ПОПЫТАТЬСЯ.
— Мы? — спросил Мейленфант.
ТЫ ДОЛЖЕН ПРИСОЕДИНИТЬСЯ К НАМ, МЕЙЛЕНФАНТ.
Мадлен схватила Мейленфанта за руку. Но он отстранился. Она подняла на него глаза. Его лицо было напряженным, глаза сузились. Она поняла, что он начинает испытывать страх, словно некая сила тянет его прочь, вверх, к зениту.
Потому что, поняла она, это его судьба.
Мейленфант стоял перед инопланетным роботом, его силуэт вырисовывался на фоне света ядра Галактики. Он выглядел беспомощным и слабым, — подумала Мадлен, — этаким оборванцем перед представителем холодной, неизмеримо древней галактической силы.
И все же именно Кассиопея умоляла Мейленфанта, человека.
— Вы не справитесь, — удивленно сказал он. — Вы не сможете завершить этот проект. В вас чего-то... не хватает.
ВОЗНИКАЮТ СПОРЫ, сказала Кассиопея.
Мадлен сердито посмотрела на полупрозрачную конструкцию. В сети были дыры, в которые могла бы пролететь небольшая планета, — там, где тысячекилометровые нити были обожжены, расплавлены или деформированы. Разногласия.
— Здесь велись войны, — прямо сказал Мейленфант.
РАСЫ В ГАЛАКТИКЕ ОЧЕНЬ РАЗНЫЕ. ЕДИНСТВО РАСПАДАЕТСЯ. ЧАСТО ВОЗНИКАЮТ КОНФЛИКТЫ. ИНОГДА КАКАЯ-ТО РАСА СТРЕМИТСЯ ЗАВЛАДЕТЬ ЭТОЙ ТЕХНОЛОГИЕЙ И ИСПОЛЬЗОВАТЬ ЕЕ В СВОИХ ЦЕЛЯХ; ДРУГИЕ ДОЛЖНЫ СОЗДАТЬ КОАЛИЦИЮ, ЧТОБЫ ОСТАНОВИТЬ МОШЕННИКОВ. ИНОГДА РАСА ПРОСТО ПЫТАЕТСЯ НАВЯЗАТЬ СВОЮ ВОЛЮ ДРУГИМ. ОБЫЧНО ЭТО ЗАКАНЧИВАЕТСЯ КОНФЛИКТОМ И ИЗГНАНИЕМ ИЛИ ИСТРЕБЛЕНИЕМ АМБИЦИОЗНЫХ.
Мейленфант рассмеялся. — Междоусобицы. Похоже на все строительные проекты, над которыми я когда-либо работал.
ВНУТРИ НАС ЕСТЬ РАЗНОГЛАСИЯ.
Мадлен удивленно подняла глаза. — Ты имеешь в виду, даже среди гайджинов?
ЕСТЬ ФРАКЦИИ, КОТОРЫЕ НАСТАИВАЮТ НА ТОМ, ЧТО МЫ ДОЛЖНЫ ПЕРЕДАТЬ ПРОЕКТ ДРУГИМ РАСАМ, РАССЧИТЫВАЯ НА ТО, ЧТО...
Мейленфант хмыкнул. — Рассчитывая на то, что другие закончат работу за вас, и вы не понесете расходов на эту работу. Делая ставку на альтруизм других, действуя эгоистично. Теория игр.
ДРУГИЕ СТРЕМЯТСЯ К ВРЕМЕННОЙ СИММЕТРИИ....
Мейленфант, казалось, был сбит с толку этим, но Мадлен думала, что понимает. — Как лунные цветы, Мейленфант. Ты знаешь о них? Если бы гайджины могли научиться думать в обратном направлении, то им не пришлось бы сталкиваться с этим... концом света... в будущем.
Мейленфант издевательски рассмеялся над гайджином.
Мадлен почувствовала беспокойство из-за этого явного свидетельства разногласий среди гайджинов. Разве они не должны были слиться в некое подобие сверхразума, принимать решения на основе консенсуса, без грубых споров и разногласий между людьми? Разногласия, подобные этому, столь очевидные, должны отражать боль нерешительности в сообществе гайджинов, столкнувшихся с огромной проблемой проекта "Звездный парус". Нерешительность — или шизофрения.
Мейленфант сказал, все еще с вызовом: — Но ваши фракции ошибаются. Не так ли? Завершение этого проекта — это не вопрос игры, теоретической или нет. Это вопрос жертвы.
Жертвы? — Мадлен задумалась. — Чего — или кого?
МЕЙЛЕНФАНТ, ВЫ НЕДОЛГОВЕЧНЫ — ВАША ЖИЗНЬ НАСТОЛЬКО КОРОТКА, ЧТО ВЫ ДАЖЕ НЕ МОЖЕТЕ НАБЛЮДАТЬ ЗА ЗНАЧИМЫМИ ПРОЦЕССАМИ ВО ВСЕЛЕННОЙ. ВАША РЕАКЦИЯ НА НАШЕ ПРИСУТСТВИЕ В СОЛНЕЧНОЙ СИСТЕМЕ БЫЛА РАЗРОЗНЕННОЙ, ХАОТИЧНОЙ, НЕОПРЕДЕЛЕННОЙ. ВЫ ДАЖЕ СЕБЯ НЕ ПОНИМАЕТЕ.
И ВСЕ ЖЕ ВЫ ПРЕОДОЛЕВАЕТЕ СВОЮ НЕДОЛГОВЕЧНОСТЬ. ЛЮДИ, ОБРЕЧЕННЫЕ НА КОРОТКУЮ ЖИЗНЬ, ДОБРОВОЛЬНО ВЫБИРАЮТ СМЕРТЬ — РАДИ ИДЕИ. И С КАЖДОЙ СМЕРТЬЮ ЭТА ИДЕЯ СТАНОВИТСЯ ВСЕ СИЛЬНЕЕ.
В СВОИХ ПУТЕШЕСТВИЯХ МЫ ВСТРЕЧАЛИ МНОЖЕСТВО РАЗНООБРАЗИЯ. РЕДКО ВСТРЕЧАЛИ ТАКУЮ СПОСОБНОСТЬ К ВЕРЕ.
Мейленфант в явном смятении расхаживал взад-вперед по склону холма. — О чем ты говоришь, Кассиопея? Вы хотите, чтобы я основал религию? Хотите, чтобы я научил вере трудящихся роботов, киборгов и всех остальных, кто строит парус для нейтронной звезды, — чему-то такому, что объединило бы их, заставило забыть о своих разногласиях, проявить упорство и завершить проект на протяжении поколений... Это все?
Нет, — с грустью подумала Мадлен. — Нет, она просит о чем-то гораздо более фундаментальном, чем это.
Она хочет тебя, Мейленфант. Хочет твою душу.
И гайджин заговорила о разуме, идентичности, мемах и вирусах идей.
Для Кассиопеи Мейленфант вообще едва ли был разумным существом. С точки зрения гайджина, разум Мейленфанта был не более чем коалицией враждующих идей-вирусов: непростых, нелогично сконструированных, временных. Идеи объединялись в комплексы, которые усиливали друг друга, взаимно способствуя репликации — точно так же, как другие репликаторы, гены, взаимодействовали в человеческом организме, способствуя собственному воспроизводству.
Да, — подумала Мадлен, начиная понимать. — И самым фундаментальным комплексом идей было самоощущение.
"Я" — это совокупность воспоминаний, убеждений, владения, надежд, страхов, мечтаний: все это идеи или вместилища идей. Если идея становилась частью личности — если она становилась идеей Мейленфанта, которую он был готов защищать ценой собственной жизни, — то вероятность ее распространения была гораздо выше. Его самоощущение, его "я" было иллюзией. Всего лишь паутиной, сплетенной манипулирующими идеями-вирусами.
У гайджинов не было такого самоощущения. Но иногда именно оно было необходимо.
Мейленфант понимал. — У каждого проклятого гайджина есть память, которая тянется из тех уродливых желтых морей на "Пушечном ядре". Но они... — текучие. Распадаются на составные части, разбегаются и собираются вновь; или же объединяются в огромные уродливые стаи, а затем разъединяются перемешавшись. Идентичность для них — преходящая вещь, закономерность, подобная тени проплывающего облака. Но не для нас. И именно поэтому у гайджинов нет этого. — Он ткнул себя пальцем в грудь. — Они не понимают меня.
А без "я", как поняла Мадлен, не может быть самопожертвования.
Вот почему гайджины не могли справиться с проектом по предотвращению перезагрузки. Казалось, только люди — рабы тиражируемых идей, взращенные и утешающиеся иллюзией собственного "я" — могли быть достаточно сильными и безумными для этого.
Опираясь на непоколебимое чувство собственной индивидуальности, Мейленфант должен дать трудящимся здесь разрозненным существам чувство цели, ценности, выходящей за рамки их собственного сознания. Чувство самопожертвования, веры, обретения самого себя. Чтобы помочь гайджинам и спасти Галактику, Мейленфанту предстояло стать таким же, как они. Ему предстояло утратить свое "я" — и вновь обрести его в том непостижимом сообществе, что трудилось над нитями паруса.
Мейленфант, стоявший перед похожим на паука гайджином, дрожал. — И ты думаешь, это сработает?
Нет, — подумала Мадлен. — Но они в отчаянии. Это всего лишь игра наудачу. Что еще они могут сделать?
Гайджин не ответила.
— Я не могу этого сделать, — прошептал наконец Мейленфант, снова и снова складывая руки на груди. — Не спрашивай меня. Отними это у меня.
Мадлен хотелось подбежать к нему, обнять его, предложить ему простое человеческое утешение, животную теплоту. Но она знала, что не должна этого делать.
А гайджин по-прежнему не отвечала.
Мейленфант в одиночестве зашагал по пустынному лугу.
Мадлен спала.
Когда она проснулась, Мейленфанта все еще не было.
Она лежала на спине, глядя в небо, усеянное звездами и светящимися пылевыми облаками. Звезды казались маленькими, однородными, лишь немногие из них были яркими, голубыми и молодыми, как будто им не хватало топлива в этом тесном пространстве — возможно, так оно и было. Облака пыли были разорваны на неровные полосы и нити под действием огромных сил, которые действовали здесь.
Мадлен увидела, что ближе к центру самой Галактики есть какая-то структура. На фоне звездных скоплений она разглядела два неплотных световых кольца, примерно концентрических, но с ее точки зрения — эллиптических. Кольца были сложными по своей структуре: она видела газ и пыль, звезды, собранные в небольшие компактные шаровые скопления, сферические узлы из почти одинаковых светящихся точек. В одном месте внешнее кольцо превратилось в огромный узел звездообразования, где из рваного центра розово-белого облака исходил свет десятков тысяч горячих молодых голубых звезд. Мадлен увидела, что кольца похожи на расходящиеся круги на воде или на газовые пузыри, образовавшиеся в результате какого-то взрыва. Но если это был взрыв, то он должен был быть поистине грандиозным: внешнее кольцо представляло собой цельный объект диаметром в тысячу световых лет, в котором поместились бы почти все видимые невооруженным глазом звезды, видимые с Земли.
А когда Мадлен подняла голову, то увидела, что внутреннее кольцо на самом деле является основанием еще более крупного образования, которое возвышалось над общей плоскостью Галактики. Это была неровная дуга, образованная нитями светящегося газа, уходящая высоко в менее заполненное звездами небо. Она напомнила ей изображения солнечных вспышек — изогнутых потоков газа, сформированных магнитным полем Солнца, — но эта дуга, конечно, была неизмеримо больше, она простиралась на сотни световых лет. А над дугой виднелось нечто еще более грандиозное — огромный газовый поток, который вырывался из плоскости Галактики и мерцал на протяжении тысяч световых лет, прежде чем раствориться в темноте.
