Другие работники.
Одни рядом. Другие далеко. Некоторые, как и это тело, имеют общую конструкцию. Их миллионы. Некоторые — иные. Выполненные задачи.
Структура. Вибрации, треск рвущихся строп. Сложные режимы, волновые формы в пространстве и времени.
Война в отдаленной части паруса.
Корректировка положения, укрепление и надежная фиксация тела.
Работа, продолжающаяся в одной части паруса, война в других частях.
Фиксация. Самообслуживание. Работа.
Вселенная задач и вещей.
Никакого центра.
...Ему казалось, что он тонет, выныривает из какой-то густой, вязкой жидкости, тянется к свету. Он хотел открыть рот, закричать, но у него не было ни рта, ни слов. Что бы он стал кричать?
Я.
Я есть.
Я — Мейленфант...
Нет. Не просто Мейленфант. Мейленфант / Исав / Кассиопея.
Боль!
Содрогание сети. Фиксация. Работа, которая продолжается...
Нет! Нечто большее. Я чувствую эту дрожь. Я должен держаться за сеть, должен продолжать работу в надежде, что здравый смысл восторжествует, конфликт разрешится, работа будет продолжена, а великая цель будет достигнута.
Так и должно быть. О боже, какая боль.
Его захлестнул ужас. И любовь. И гнев.
Он видел парус.
Это была полупрозрачная простыня, наброшенная на россыпь звезд в этом месте. Внутри паруса он увидел нейтронную звезду — яростный красный шар с жуткими синими прожилками синхротронного излучения, похожий на огромную игрушку.
Красивый. Жуткий.
И он видел это нечеловеческими глазами.
Он видел ослепительные ультрафиолетовые лучи, исходящие от паруса, и тусклое инфракрасное свечение самой звезды. Он видел парус, его изгибы, звезду под десятком разных углов, словно вся эта невероятная, немыслимая конструкция была пылинкой, плавающей в его божественном глазу и видимой со всех сторон одновременно, словно распластанная и приколотая к доске перед ним.
И он видел весь проект в динамике: как парус разворачивается, растет, как звезда медленно и неохотно отклоняется от своей орбиты. Видел его истоки: парус имел общие конструктивные особенности с артефактом, найденным рядом с черной дырой в системе, населенной расой под названием чаэра; возможно, он тоже был реликтом тех исчезнувших строителей.
Он даже видел все это сквозь призму математики. Он видел жестокие уравнения гравитации и электромагнетизма, которые описывали притяжение далекой звезды-компаньона, давление звезды на парус и паруса на звезду; он видел — словно сияющие кривые, простирающиеся вперед и назад от этого единственного момента — как будут действовать эти уравнения, видел эволюцию системы во времени, из прошлого через настоящее в будущее.
Он видел, что этого недостаточно.
Строительство паруса отставало от темпов сближения нейтронных звезд. Проект был обречен на провал: по расчетам, звезды должны были столкнуться до того, как парус отклонит их траекторию, и мощный гамма-всплеск стал бы смертельной насмешкой над их усилиями. Но они должны были, они будут стараться изо всех сил, эти трудяги, собравшиеся здесь.
...И если ты все это видишь, Мейленфант, то кто же ты такой? Бог свидетель, ты не математик.
Он посмотрел на себя.
Попытался.
Его взгляд метнулся в сторону, да, его зрение засияло сверхчеловеческими участками спектра. Но голова не повернулась.
Потому что у него не было головы.
На миг возникло ощущение тела. Распластанного на тонкой сетке паруса. Цепляющегося пальцами рук и ног, обезьяньими лапками, здесь, в центре Галактики.
Конечно, это метафора, иллюзия, призванная утешить его бедный человеческий разум. Кто же он на самом деле? Частичная личность, загруженная в неуклюжего робота, цепляющегося за эту чудовищную конструкцию, омываемую смертоносным излучением нейтронной звезды?
И даже сейчас робот, в котором он был, работал, сплетая сеть. Это тело работало, не нуждаясь ни в командах, ни в руководстве со стороны его или кого-либо еще.
Но так оно и есть, Мейленфант. Помни, что "я" — это иллюзия. Ты всегда был пассажиром, путешествующим внутри своей костяной клетки-черепа. Просто теперь это стало немного более... очевидным.
Добро пожаловать в реальность.
Но если я робот, то почему мне так больно?
Он поискал Кассиопею, кого-нибудь из гайджинов, внушающих доверие додекаэдрических громад. Ничего не увидел, хотя нежелательные улучшения зрения позволили ему увеличить изображение и вглядеться в пространство вокруг.
Но когда он подумал о Кассиопее, его охватил гнев. Почему?
Прошло всего несколько минут с тех пор, как она обняла его на той травянистой искусственной равнине... Или нет?
Откуда ты знаешь, Мейленфант? Откуда ты знаешь, что тебя не заморозили в каком-нибудь глубоком хранилище данных на десять тысяч лет?
И откуда ты знаешь, что это не первый раз, когда ты вот так всплываешь?
Откуда ему было знать? Если его личность собиралась воедино, а потом снова распадалась, какой след это оставило в его памяти? Что у него за память? Что, если его просто перезапускали каждый раз, стирая все начисто, как при перезагрузке компьютера? Откуда ему было знать?
Охваченный новым приступом ужаса, потерявшийся в пространстве и времени — в беспомощном, опустошающем одиночестве, — он снова попытался закричать. Но, конечно же, не смог.
Парус задрожал. По нему прокатилась огромная волна возмущения длиной в тысячи километров. Когда волна схлынула, он увидел, что других сорвало с мест, оборудование отброшено и повреждено.
Не контролируя себя, он ощущал, как его тело — или тела? откуда ты знаешь, Мейленфант, что находишься в одном месте? — крепче ухватилось за тонкую структуру.
Он почувствовал, как вокруг него сгущается осознание. Возможно, это другие работники. Другие его части.
Испуганные.
— Имейте веру, — говорил он своим спутникам, другим своим частям. Или своим ученикам.
Но в этом-то и заключалась проблема. У них не было веры. Вера была опасной идеей. На самом деле, единственной менее опасной вещью была сама Вселенная, эта ужасная авария, приводящая к перезагрузке небесной механики.
Все это случалось и раньше: войны, разрушения, прекращение работы, возобновление работы, кропотливый ремонт.
Он знал, что существовал вид, который назывался пожирателями огня. Они были родственниками звездоломов, которые хотели взорвать земное Солнце. Но эти более амбициозные собратья хотели украсть часть паруса и создать гиперновую, одну из крупнейших взрывающихся звезд в Галактике. Насколько он понимал, они попытаются захватить хотя бы малую толику этой удивительной энергии, чтобы вырваться за пределы Галактики со скоростью, близкой к скорости света. И таким образом, их субъективный опыт, растянутый почти до неподвижности из-за замедления времени, переживет эту перезагрузку, и следующую за ней, и еще одну после нее. Он помнил утечку ресурсов, великую войну, огромный ущерб, нанесенный парусу, прежде чем пожиратели огня были изгнаны.
...Он помнил.
Да. Он уже всплывал в таком виде, превращаясь в Мейленфанта, съежившегося под небом, полным безмолвных, смертоносных, враждующих инопланетян, в углу паруса, где стропы провисали и рвались.
Всплывал не раз.
Много раз.
Сколько я уже здесь? И сколько времени провел в полубессознательном состоянии между этими редкими проблесками сознания, бодрствуя, но ничего не ощущая?
Ах да, но взгляни-ка, где ты находишься, Мейленфант.
Он оторвал взгляд от колышущегося паруса, отвернулся от смертоносной нейтронной звезды и посмотрел на сложное переплетение звезд в небе.
Он находился в самом сердце Галактики, в огромном центральном скоплении звезд, всего в паре десятков световых лет от ее центра. В центре располагалась полость шириной около двадцати световых лет, окруженная огромной оболочкой из теснящихся, разрушающихся звезд; двойная нейтронная звезда находилась у внутренней границы этой оболочки.
Пустота в "полости" была лишь относительной. Здесь, в самом сердце Галактики, располагалась огромная двойная спиральная структура из звезд, похожая на миниатюрную копию самой Галактики. Вращающиеся по спирали звезды были притянуты на свои тесные орбиты вокруг объекта в самом гравитационном ядре Галактики — черной дыры с широким, светящимся, плюющимся аккреционным диском, масса которой составляет около трех миллионов масс Солнца. Именно мощные потоки вещества из огромного аккреционного диска создали эту относительную пустоту.
Но полость по-прежнему была заполнена газом и пылью, частицы которых ионизировались и разгонялись до высоких скоростей под действием мощных гравитационных и магнитных сил, так что полость была испещрена тонкими нитями раскаленного газа. Здесь рождались звезды, в частности скопление раскаленных добела молодых звезд совсем недалеко от черной дыры. То тут, то там сквозь полость пролетали блуждающие звезды, оставляя за собой яркие светящиеся хвосты, словно кометы длиной в сотню световых лет.
Звезды, похожие на кометы.
Он ликовал. Я, Рейд Мейленфант, увидел это своими глазами, увидел самое сердце Галактики, ей-богу! Он жалел, что с ним нет Кассиопеи, его спутницы во время этих бесконечных прыжков из седловой точки от одной звезды к другой...
Но при мысли о Кассиопее его снова охватил гнев.
И теперь, когда его разум прояснился, он вспомнил почему.
Он узнал об этом, подчинившись холодным, мучительным объятиям Кассиопеи, прибыв сюда спустя неизвестное время.
Он понял, что даже если здесь все пойдет по плану — если прекратятся войны, если не иссякнут запасы сырья, даже если парус у нейтронной звезды, этот удивительный артефакт, будет достроен и заработает как надо, — даже в этом случае ему это не поможет.
Потому что будет уже слишком поздно. Для него. И для его народа.
Да, эта двойная нейтронная звезда взорвется достаточно далеко в будущем, чтобы с ней можно было справиться с помощью этого низкотехнологичного решения — роботов, сети и тяги звездного ветра. Но это будет не следующий взрыв.
В недрах больного сердца Галактики есть еще одна двойная нейтронная звезда, которая вот-вот сольется, породив еще одну перезагрузку. И уже слишком поздно, чтобы ее остановить, слишком поздно, чтобы предотвратить грядущую катастрофу.
Этот маловероятный парус сработает. Но это произойдет слишком нескоро. Проект предотвратит предпоследнюю перезагрузку.
Мы всегда были обречены. Все, что мы могли сделать, — это усовершенствовать его к следующему циклу, продвинуть проект настолько, чтобы те, кто придет после нас, — те, кто эволюционирует из пленки водорослей в Галактике, те, кто наткнется на недоделанный парус еще через несколько десятков миллионов лет, — понимали бы его немного лучше, чем мы, знали бы, что делать, как его закончить.
Первые создатели паруса, еще до последней перезагрузки, знали об этом. Кассиопея знала об этом.
Но она не сочла нужным рассказать ему об этом до того, как он... умер. Может быть, не считала это важным. В конце концов, жертва есть жертва. Может быть, он просто не понял; может быть, она думала, что он сам до этого додумается. В конце концов, она разбиралась в математике.
Он помнил, что почувствовал, когда узнал об этом. Это было последнее предательство.
И, как следствие, гнев.
Но это не имело значения. На самом деле это делало его работу, его роль здесь еще более важной.
Люди, гайджины, чаэра, все нынешнее "поколение" галактических разумных существ — все те, кто внес свой вклад в медленное строительство паруса, — все они были обречены, что бы здесь ни случилось.
Но это было все, что они могли сделать: сделать все лучше для следующего раза.
И, — сказал он себе, думая о Мадлен, — альтернатива всей этой боли — безжизненная вселенная, обреченная на бессмысленное расширение, — была бы намного хуже.
Имей мужество, — сказал он себе. — У нас благородная цель. Наша смерть не имеет значения. Будущее, дети... Даже если они не наши дети, они — то, что имеет значение. Мы победим.
Он должен продолжать. Он должен обратиться к другим, работая здесь. Заразить их.
Обратить их в свою веру.
В конце концов, это был не проект. Это был крестовый поход.
Сеть снова содрогнулась. Эта проклятая война.
Он растворялся, погружаясь назад, в небытие. Он не сопротивлялся. Это было хорошо.
Мейленфант вздохнул, выражаясь метафорически. Не обязательно быть сумасшедшим, чтобы работать здесь, но это помогает.
Вокруг него сгустился синий свет. Боль усилилась.
Кассиопея, — вспыхнул он. — Почему ты предала меня?
Никакого центра.
Вселенная задач, вселенная вещей.
Фиксация. Самообслуживание. Работа.
Всегда работа.
Эпилог
Колония гайджинов тихо лежала под своим полупрозрачным пузырем, скошенные края зданий делали маленький городок похожим на россыпь полурастаявших игрушек. За пузырем до самого горизонта простиралась безвоздушная, пустынная равнина. Равнину покрывали тени.
Подняв глаза, она проследила фантастическую геометрию квазара.
Ядро в сердце квазара, находящегося всего в двухстах световых годах, было неестественно яркой точкой. Два потока электронов вырывались из полюсов ядра, устремляясь к зениту и надиру. А талию квазара опоясывал тор из светящихся обломков. Этот колониальный мир вращался по орбите почти внутри тора, так что обломки выглядели как пара небесных рук, протянувшихся вокруг ядра, чтобы коснуться искусственных облаков, укрывшихся под пузырем.
Небо было заполнено додекаэдрическими каркасами, треугольными гранями, мерцающими, плывущими, как угловатые мыльные пузыри.
Это было восхитительно, поразительно.
Она удалилась от Земли на миллиард световых лет, пересекая изгиб Вселенной. Она не осознавала этого. С тех пор как покинула Мейленфанта, она словно перескакивала от портала к порталу, не материализуясь нигде.
Я за миллиард лет от дома, — подумала она. — Все, что я знала, похоронено под глубокими слоями прошлого. Люди, должно быть, покинули Землю или вымерли. Сама биосфера Земли не смогла бы просуществовать так долго. Возможно, я последний человек.
Возможно, я уже стала порождением чуждых квалиа; возможно, я и сама уже не человек.
Что ж, мне не нужно с этим мириться. Еще нет.
Она посмотрела в зенит. Сквозь ее пузырь мерцала россыпь галактик. Галактики светились зеленым, все до единой.
Жизнь повсюду. Триумф. Благоговение, удивление, любовь переполняли ее.
Это, конечно, было доказательством. Простое пробуждение, выход из сети седловых точек, стало тому доказательством. Люди и их союзники — или соперники, или преемники — опередили время, вырвались за пределы Галактики и пошли дальше, распространяясь по Вселенной, создавая свои связи с седловыми точками.
И если они зашли так далеко, то должны быть повсюду. Чертовски интересная мысль.
Но...
Куда теперь, Мадлен?
Она задумалась, мог ли Мейленфант выжить, в той или иной форме, даже на таком огромном отрезке пространства и времени. В конце концов, у нее получилось. Она улыбнулась, подумав о Мейленфанте, оригинальном сером киборге.
