"Ну вот, опять не туда", — с досадой подумал Йаати, инстинктивно поправляя куртку и проверяя, на месте ли Якорь. Сердце колотилось где-то в горле, но паники не было. Было странное, почти привычное чувство опасности.

Он сделал шаг в коридор. Дверь бесшумно закрылась за его спиной, слившись со стеной. Теперь он был в ловушке. Где-то вдали послышался мерный, металлический скрежет, словно по коридору двигался огромный механизм.

Вместо того чтобы бежать, Йаати прислонился к стене, прислушиваясь. Звук приближался. Он прикрыл глаза, пытаясь представить себе нечто иное — своё убогое убежище, подвал аптеки... Но ничего не вышло. Его дар, похоже, отказывался работать в этом месте, где сама Реальность была... стерилизована.

Тогда он пошел навстречу звуку. Коридор изгибался, и вскоре Йаати увидел его источник. По центру прохода медленно двигалась сложная конструкция из блестящих щупалец и вращающихся щеток, сметающая пыль на своем пути. Это был автоматический уборщик.

Йаати прижался к стене, затаив дыхание. Механизм прополз мимо, не обратив на него внимания. Когда он скрылся за поворотом, Йаати выдохнул и, решив не искушать судьбу, побежал в противоположную сторону.

Он бежал, свернул в другой коридор, потом ещё в один. Всё было одинаковым: бесконечные черные стены, тусклый свет и гулкая тишина. Он начал думать, что так и будет блуждать здесь вечно, пока не свалится от усталости.

Наконец он увидел нечто иное — массивную дверь из матового серебра, на которой пульсировал сложный светящийся узор. Она была единственным отличием в этом однообразном лабиринте. Йаати, не раздумывая, толкнул её.

Дверь бесшумно отъехала в сторону, впустив его в просторное помещение, больше похожее на обсерваторию. Весь куполообразный потолок был одним огромным экраном, на котором плыли звезды, туманности и далекие галактики. В центре зала, спиной к нему, в высоком кресле сидела фигура в простом сером одеянии.

Фигура медленно повернулась. Это была женщина с лицом неземной, холодной красоты и серебристыми волосами, собранными в строгий узел. Ее глаза, цвета жидкого серебра, безразлично уставились на Йаати.

— Нарушитель, — её голос был ровным и безжизненным, как шум процессора. — Ты не имеешь прав доступа в этот сектор. Твой энергетический след не зарегистрирован в архивах Твердыни.

Йаати, оправившись от первого шока, выпрямился. Страх куда-то улетучился, его место заняла досада.

— Я ищу Сверхправителя, — сказал он, стараясь говорить твердо. — Мне нужно с ним поговорить. Это очень важно.

— Сверхправитель не занимается делами отдельных людей, — ответила женщина. — Особенно тех, кто проникает сюда незаконно. Твой маршрут отклонен от стандартного портала. Объясни это нарушение.

— Я не знаю, как я это делаю! — выкрикнул Йаати, его нервы начали сдавать. — Я просто... думаю о месте, и появляюсь там. Иногда. А иногда — нет. Как сейчас.

Женщина подняла бровь. В её глазах мелькнула искра интереса.

— Спонтанная телепортация? Без портала?.. Невозможно. Все переходы регулируются системой.

— Ну вот же я! — Йаати развел руками. — И со мной это уже случалось. Я побывал в Разбитом Мире! Я видел чудовищ Нелуны и файа-отступников! Они проснулись! И я отправился за помощью в Парящую Твердыню, но всё тут не так... или так, я не знаю!

Он выпалил всё это почти одним дыханием. Женщина внимательно слушала, не перебивая. Когда он закончил, она медленно поднялась с кресла.

— Твое ДНК... показывает аномалии, — произнесла она, подходя ближе. Ее серебряные глаза сканировали его с ног до головы. — Есть следы... внешнего вмешательства. Ты говоришь о межпространственных разломах. Они нестабильны и должны быть немедленно закрыты. В том числе и в тебе.

— Что? Нет! — отшатнулся Йаати. — Это же... это мой дар!

— Это угроза стабильности реальности, — холодно парировала она. — И твоего собственного существования. Каждое такое путешествие разрушает твою клеточную структуру. Ты умираешь, идиот!

Она подняла руку, и на её ладони возник голографический образ — схематичное изображение самого Йаати, но его тело было испещрено пульсиющими красными точками и трещинами.

— Тебя нужно изолировать и стабилизировать, — заключила она. — Процесс может быть... болезненным.

Из стен зала бесшумно выдвинулись щупальца, похожие на те, что он видел у машины в коридоре, только тоньше... и с иглами на концах.

И тут Йаати понял, что его страхи перед Нелуной были детскими сказками. Настоящая опасность была здесь — в бездушной даме, которая видела в нем лишь сбой, подлежащий устранению.

Он отступил на шаг, чувствуя, как холодный пот стекает по спине. Мысли о Лахоле, доме и обнаженных девах показались ему сейчас таким далеким, таким невозможным счастьем...

— Нет, — прошептал он. — Я не дам себя...

Он закрыл глаза, отчаянно пытаясь представить себе что угодно — свою комнату в Лахоле, подвал в детском саду, шумный троллейбус... Но его разум, парализованный страхом, отказывался работать.

Первое щупальце коснулось его плеча, и по телу разлилась ледяная волна. Йаати вскрикнул от неожиданности и боли. Холод был не физическим, а внутренним, высасывающим саму жизнь. Он рванулся назад, но второе щупальце уже обвилось вокруг его лодыжки, потянув к полу. Металлический пол стал мягким и вязким, как болото.

— Сопротивление бесполезно, — голос женщины по-прежнему звучал бесстрастно. — Чем больше ты используешь аномалию, тем быстрее разрушаешься. Мы предлагаем спасение.

— Какое... спасение? — выдохнул Йаати, пытаясь вырвать ногу. Щупальце сжималось всё туже.

— Путем блокировки поврежденных участков твоего энергетического поля. Ты останешься жив и стабилен.

В голове у Йаати мелькнули образы: он, запертый в своем мире, навсегда отрезанный от этих головокружительных путешествий, от самой возможности видеть другие миры. Эта мысль была ужаснее любой боли.

— Нет! — закричал он, и в его голосе зазвучала отчаянная решимость. — Я не хочу вашего спасения!

Он перестал бороться с щупальцами и всей силой воли ухватился за одно-единственное воспоминание. Не место. Ощущение. Тот миг, когда он стоял в сыром подвале гаража, и чувствовал одновременно щемящую тоску по дому и пьянящую свободу от того, что ему открылся целый мир. Этот парадокс, это сосуществование двух правд в одной точке...

В ушах разразился оглушительный грохот. Звезды на куполе поплыли, как краска в воде. Серебряная женщина на мгновение исказилась, словно изображение на неисправном экране. Щупальца ослабили хватку.

— Аномалия! Уровень угрозы повышается! — её голос сорвался на металлический визг.

Йаати не видел, куда он переносится. Он просто падал в калейдоскоп образов: вот он бежит по раскаленным пескам незнакомой планеты под двумя солнцами, вот он стоит на крыше небоскреба в городе из хрусталя и света, вот он смотрит в глаза тому, другому Йаати, в Теневой Лахоле...

Очнулся он от резкого толчка. Он лежал на чем-то холодном и твердом. В нос ударил знакомый запах пыли, бетона и детства. Он открыл глаза и увидел над собой низкий, облупившийся потолок со знакомыми трещинами в форме дракона. Он был в котельной под своим детским садом. В самом сердце своего старого, привычного мира.

Он лежал, тяжело дыша, и слушал, как стучит его сердце. Оно билось неровно, с перебоями, словно и вправду было повреждено. Он поднял руку перед лицом. Она дрожала. Но она была его. И мир вокруг был его. Пока что.

Он не победил. Он сбежал. Но он был свободен. И теперь он знал правду. Его дар был и благословением, и болезнью. И ему предстояло научиться жить с этим. В одиночку.

С трудом поднявшись на ноги, Йаати выбрался из котельной во двор. Ночь была тихой, и над ржавой оградой детского сада висела полная луна. А где-то над Тай-Линной висела Парящая Твердыня, холодная и безразличная. Но теперь он думал о ней не с робким восхищением детства, а с пониманием. Это был не дом мудрого правителя, а гигантская, бездушная машина, поддерживающая порядок в реальности. И он стал в этой реальности гвоздем, который торчит и мешает.

— Что ж, — прошептал он, глядя на далекий мрачный силуэт телевышки. — Придется спасать мир самому.

Он повернулся и зашагал прочь, к убежищу, чувствуя себя не испуганным мальчишкой, а беглецом, солдатом на невидимой войне. Войне за право быть собой, каким бы странным и больным он ни был.

..............................................................................................

Но чем больше Йаати думал о своём положении, тем сильней его охватывали сомнения. Он не был героем, который мог спасти мир. Он был никем, изгоем, одиночкой. Он не мог победить чудовищ Нелуны. Надо было звать на помощь. Но кого?.. Вэру, вероятно, знал о Нелуне и считал её просто ещё одной угрозой, подлежащей стерилизации "Моррами". Но "Морры" были оружием против хаоса. А как бороться с анти-хаосом? С инерцией?

Оставались только они. Призраки-отражения. Те, кто ещё хранил в своих искажённых сущностях искру памяти, боли, воли. Они были естественными врагами чудовищ Нелуны. Потому что даже самое уродливое воспоминание — это жизнь. А чудовища несли смерть даже для воспоминаний.

Йаати взял новый лист. Он не стал рисовать чудовище. Он нарисовал щит. Простой, условный щит. А на нём — не герб, а тот самый золотой солнечный след со старого рисунка, окружённый ломаной линией, как символ трещины, разлома. И стрелу, направленную вниз, в сторону схематичного "гнезда".

Сообщение было простым: "Враг здесь. Нужна защита. Помогите".

Он передал рисунок через самый мощный, самый стабильный разлом, который знал, — тот, что вёл к "лаборатории" призрака-рисовальщика. Он вложил в послание не только образ, но и всё своё отчаянное намерение, свою волю к сопротивлению, свой страх, ставший решимостью.

Ответ пришёл почти сразу. Но не в виде видения. На столе перед ним, прямо в воздухе Целого Мира, возникло эхо. Маленькая, дрожащая голограмма, состоящая из сизого света. Это была карта. Фрагмент Теневой Лахолы. На ней был отмечен разлом. И рядом с ним — слабый, мерцающий значок, похожий на его щит.

А затем, в его сознании, прозвучало три ясных слова, переданных с нечеловеческим усилием:

"СБОР. ТАМ. ИДИ".

Призраки собирали силы. Они, сломанные, искажённые, почти уничтоженные, вступали в войну. Не за территорию. Не за правду. За саму возможность чего-то, кроме вечного, косного сна.

Йаати посмотрел на пустые глаза Крига, на его безвольное тело. Он взял "Якорь", "Гаситель", положил в рюкзак блокнот с обоими рисунками — со светом и с тьмой. Его путь в Академию Искусств окончательно канул в лету. Его ждала другая битва. Он шёл на встречу с армией призраков, чтобы дать бой монстрам, для которых и он, и призраки были лишь шумом на пути к великому, вселенскому молчанию. Он шёл, чтобы защитить саму идею смысла в месте, где царил его окончательный и бесповоротный конец.

..........................................................................................

Указанное место сбора было точным отражением ущелья из оплавленных труб в Теневом Мире, но в Целом мире это была заброшенная насосная станция на окраине Лахолы, которую давно поглотили заросли и ржавчина. Йаати пришёл туда глубокой ночью, за час до рассвета. Воздух был неподвижен, пахло тиной и ржавым железом. Внутренний гул притих, затаился — предчувствие.

Он выбрал позицию на полуразрушенной галерее, откуда был виден зал с гигантскими, замолкшими насосами. Включил "Резонатор" на пассивный режим. Стрелка дёргалась, фиксируя не разлом, а скопление микровозмущений, словно в воздухе дрожало множество невидимых крыльев.

Они пришли первыми.

Не через разлом. Они проявились. Из теней, из ржавых бликов на воде в затопленном подвале, из самой сырой темноты стали проступать силуэты. Неясные, дрожащие, как миражи. Они не были единообразны. Одни напоминали человеческие фигуры, вылепленные из пепла и статики — синие призраки, подобные тому, что он видел у разлома. Другие были сгустками света с едва угадываемыми чертами. Третьи казались просто аурой, пятном холода в воздухе. Их было не счесть, но в их присутствии не было угрозы. Была собранность. Тихая, отчаянная решимость обречённых.

Они не смотрели на него. Они смотрели в центр зала, где пространство начало кипеть.

Разлом открылся не с треском, а с тяжёлым, влажным всхлипом. Из него пополз мрак. Густой, вязкий, отрицающий само понятие света. И с этим мраком пришёл запах — запах старого камня, космической пыли и абсолютной, безжизненной стерильности.

Первым из разлома ступил Страж.

Йаати замер, костяной холод сковал лёгкие. Рисунок в блокноте был жалкой пародией. Существо было выше насосов. Его тело, если это можно было назвать телом, было глыбой тёмного, пористого вещества, напоминавшего пемзу, но живого, пульсирующего тусклым внутренним свечением. Шесть ног, похожих на колонны из базальта, с громким, мерным стуком вбили себя в бетонный пол, раскалывая его кошмарной массой. А между ними, откуда-то из брюха твари, свисали щупальца. Не десятки, а сотни. Толстые, как туловища, и тонкие, как проволока, все абсолютно неподвижные, висящие до самого пола, образуя непроницаемую, мрачную завесу. Они не искали, не ощупывали. Они просто висели, часть существа, как борода мёртвого гиганта.

У него не было головы. Не было глаз. Но Йаати почувствовал, как взгляд чудовища, тяжёлый и всеобъемлющий, как давление на дне океана, скользнул по залу. Где он проходил, там дрожащие силуэты призраков блекли, становились прозрачнее, будто само их существование ставилось под вопрос.

Нет истины, есть безумие. Существо было воплощением этой максимы — оно отрицало саму возможность познания своей сути. Его форма была кошмаром для разума, пытающегося найти логику.

За Стражем, медленно, словно выплывая из густого сиропа, появилось второе существо. Поменьше, но оттого не менее чудовищное. Восемь тонких, шипастых конечностей, похожих на сломанные мачты, несли вытянутое, сегментированное тело. И от каждого сегмента отходили пучки щупалец, коротких и беспокойных, дёргающихся в такт невидимому пульсу. Оно не несло косности. Оно несло смешение. Его щупальца, касаясь пола, оставляли за собой не разрушение, а трансмутацию: бетон становился похожим на воск, металл — на кость, тени — на что-то липкое и полупрозрачное. Это была не творческая сила. Это был акт насилия над самой сутью материи, отрицание её чистоты.

Нет чистоты, есть смешение.

Призраки зашевелились. Их дрожь превратилась в низкое, коллективное гудение — звук сопротивления. Йаати увидел, как несколько синих фигур выдвинулись вперёд. В их размытых руках вспыхнули сгустки энергии — не оружие файа, а нечто иное, рождённое из их собственной искажённой сути. Свет боли. Свет памяти.

Они атаковали первыми.

Лучи синего, рваного света ударили в каменное тело Стража. И... растворились. Не отразились. Не нанесли урона. Они были поглощены пористой поверхностью, как вода в сухую губку, не оставив следа. Страж даже не дрогнул. Его щупальца оставались недвижны. Он просто двинулся вперёд, методично, неотвратимо. Его присутствие гасило их атаки, как мокрая тряпка — искры.