Сторк из лагеря для военнопленных, был там такой рядом. Лет на наши — тринадцать, может, четырнадцать даже. Тощий — голодный потому что, сразу видно. Одет кое-как, ботинки (наши, между прочим) бережёт, через плечо принёс, а всё-таки на курточке знаки родовые вышиты, хоть и простой белой ниткой. Чтобы себя не забывать. Мне это сразу понравилось.

И просит этот сторк — вот не поверите. Просит он, чтобы я его на работу взял. Подсобным рабочим, значит. А имечко у него козырное — Сейн кен ло Сейн токк Сейн ап мит Сейн. Высокого Рода, значит...

Я уже говорил, сторку у врага просить — всё равно что раскалённое железо глодать. Он лучше отберёт, пусть и жизнью рискуя, а не отберёт — так украдёт, это у них даже за доблесть считалось, у врага украсть. Я когда в посёлке по делам был, то видел в отделении мальчишек из их лагеря. Не раз, не два. Выберутся за ограду не так, так эдак — и тащат. И зло берёт (тащат-то не лишнее), и жалко их, и вообще что делать непонятно. Отлают их, кого-то и выдерут, из зачинщиков, потом обратно в лагерь возвращают, иных в карцер сунут на недельку — а они опять...

В лагерях на Архипелаге я знаю, было получше. И вроде как намного. Там тропики, экономика и до войны была на подъёме, а мы-то что — только-только обживаться начали, потом на войну много лет работали, потом оккупация, а после неё — руины. Это сейчас мы курорт да экспортёр, а тогда наземные-то дороги не везде были! Всё у нас было с перекосом — ради победы. На войну.

Вот и корми тут своих-то — а ещё и чужаки, да враги.

Я заподозревал нехорошее. А потом он мне рассказал: полгода они у нас, мать у него с двумя грудняшками, ещё сосут — мальчишка и девка. И боится мать за него. Что покалечат или от неё отнимут за воровство. У нас такого не было, да бабе, да с детьми маленькими — поди докажи? От страха за старшего у неё молоко стало пропадать. Он тогда и решился.

А стоит передо мной — плачет. Не сам плачет, а глаза — слёзы в пыль кап-кап... По его-то понимаю он на врага будет работать, значит, в рабство себя продаёт, так получается. Непереносимо ему, а мать с младшими ждут... тут меня и стукнуло ещё про ботинки — не бережёт он их вовсе, а по обычаю, как раб ко мне пришёл!..

...Я вот что скажу. Вроде как отступление. В войну я слышал такое — были у нас скороумы-победяйцы, говорили: давайте пленными покрутим, врага попугаем, ради победы и не на такое пойти можно!

Я бы такого болтуна перед тем мальчиком поставил и спросил: видал, как железо плачет? Гляди. А коли бы он и тогда своих поганских мыслей не оставил — разбил бы ему башку дурную о дерево, и дело с концом. Чтоб не смердел.

Мы — земляне. Люди. И не только называемся, я так понимаю. И тот не человек, кому в радость чужую гордость ломать. Это я тоже так понимаю и на том стою — и помру тоже на том. Человеком помру.

Помощники мне нужны были. Я ж говорю — убивался один, честное слово. Ну, на субботники люди приедут. Пионеры на пару дней в неделю опять же. Стараются изо всех сил, ночь прихватят для работы — да и мне веселей. Но это помощь-то на раз, а на каждый день — две руки, лошадь и старая танкетка. И вертолётик, который ещё починить надо, а я в этом не очень соображаю. На механика заявку сделал — ну да, к новому году прибудет. А до тех пор...

Честно скажу: думал всё-таки — попался, голубок. Убить не убью, да и бить не стану — а злость всё-таки на тебе сорву. За всё у меня отработаешь. Пока вся кожа с рук не сойдёт.

Но я так сначала думал. Правда. Не смог я на нём злость срывать. Судите, как хотите, вы бы, может, смогли, не знаю, как у вас повернулось в жизни — а я не смог. Да и что его гонять-то было? Видно, что старается. Дело не очень знакомое, а старается.

Глядеть на него было смешно. Видно, что парень работать умеет, а ухватки смешные. Потому что какие-то не наши, чужие совсем — а другие наоборот, узнаёшь, сам так делаешь. Всё-таки наверное — я тогда подумал как раз — а мы со сторками одного рода, правильно учёные говорят.

В управлении на меня сперва вытаращились и говорят: "Ну ты дурак и дурак — уснёшь, он тебя по горлу ножом столовым хватит и в лес сбежит!" Я в ответ бурчу — говорить много никогда не умел: "Не хватит, а хватит — так вам дураком меньше, и плакать нечего..." Ну, они потом рукой махнули и выправили мне на него и УУЛ — конечно, не полный, а просто как на рабочего — и паёк положили, и карточки, как нашим. Сторков-то работать заставлять несколько раз пытались, и лаской, да и таской — а не получается ничего, никак не хотят, вот это дело и бросили совсем. Да и мужчин в силе среди пленных не очень-то много было.

Я грешным делом боялся — свои его поколачивать станут, что на врага работает. А нет. Оказалось, у них в таких делах женщины решают. Раз мужик бабу, да кормящую ещё, спасает, то ему стыда в таком нет.

А потом он спас меня. На самом деле спас. Прижало меня ночью приступом. Да так, что думаю: ну вот и всё. А ещё думаю — утром он ко мне зайдёт — испугается мальчишка. Он, наверное, мёртвого по мирному дело и не видел ни разу...

Тут он ко мне и вошёл. Он у меня ночевать часто оставался, до лагеря-то неблизко... Ну и почуял что-то, я не знаю... И вот верьте-не верьте, пока он меня как мог вытаскивал, я того "меркурианца" вспомнил, Вадьку. Как он голову мне держал и не помирать меня просил. Уж не знаю, где он сейчас и что с ним — хорошо бы, жив остался... Похоже оказалось, в общем.

С этого момента у нас с тем сторком жизнь переменилась. И вот чудно, казалось мне иной раз, что он — мой сын. И чуял я, что и ему так же кажется иногда — что он с отцом. Он отца часто вспоминал...

Полез он и к вертолёту. Я его сперва отогнал — и побоялся, что доломает, и, грешным делом, была мысль: починит, взлетит, да и учудит чего. А он мне объяснил: дядя был пилотом на оринтоптере, много показывал, даже летать давал. А оринтоптер что такое — да тот же вертолёт. Точней, винтокрыл, если правильно. Я и разрешил.

И ведь починил, зараза!

Так мы и жили. А потом возвращали их домой, правда, не на родную планету — она, между прочим, по договору от Сторкада нам отходила — но всё равно к своим да на свободу. Он прибежал с собакой — нашёл где-то щенка брошенного и растил — и сразу как в броню оделся, ни один сустав не гнётся. Попрощался со всей церемонностью, честь по чести... а мне тоскливооооо так стало. И только уже повернулся уходить... а потом опять как развернётся — и обнимать меня. Трясётся, вцепился, сопит... Я за малым не расплакался. Потом стоял в воротах, а он уходит, пройдёт два шага — поворачивается и рукой машет...

...А я женился через год. У неё двое было, ещё троих мы потом сами отковали, а двоих взяли, когда большая партия беженцев возвращалась. Уже после войны.

Вот и вторая моя история.

ВАДИМ ГРИДНЕВ, 17 ЛЕТ.

Окончание Первой Галактической Войны.

Мы, пятеро, летели на Меркурий.

Мы не разговаривали всю дорогу. И это никого не удивляло среди общего победного ликования, подобного которому я себе и представить не мог. Мне не верилось, что это и наша победа.

Ведь мы были преступниками, возвращающимися к месту заключения.

На нас смотрели с восторгом и уважением. За нами тут и там подолгу шли мальчишки и девчонки, незнакомые люди чем-то угощали, пару раз нас даже качали на руках. Не только нас, нет — кругом было полно людей в форме, и среди них сплошь и рядом — те, кто был младше нашего даже. Но лично я замечал ликование, только если оно было обращено к нам.

И внутренне съёживался от отвращения к самому себе.

Когда мы пролетали бурлящую от победного восторга Надежду, я вдруг поймал себя на мысли, что мне никто не мешает просто сбежать. Да нет, даже не сбежать — не вернуться на корабль, выйти за пределы космопорта и остаться на этой планете. И всё. Даже не придётся прикладывать никаких особых усилий, чтобы затеряться. Затеряться и жить сначала. Снова. Честно. И не терзаясь мыслями о возвращении к тем, кто знает обо мне всё.

Я поймал себя на этой мысли — и брезгливо скривился.

"Долги надо платить," — сухо-поучительно сказал лейтенант Бергсен. И остальные наши стояли слева и справа от него в строю и смотрели на меня. На своего боевого товарища.

И я хотел таким оставаться. Потому что, если сбегу... да, никто не станет меня искать, никто меня ни в чём не заподозрит на новом месте. Но я уже знаю, что ночи могут быть очень длинными. И неслышимые другим голоса, обвиняющие тебя в ночной темноте — не заглушить ничем.

Поэтому да. Долги надо платить. До конца. До копеечки...

...Меркурий ликовал тоже. Это было заметно ещё с орбиты — вокруг Большого Купола запустили просто-таки чудовищных масштабов кольцевой фейерверк, эфир сходил с ума, а пятеро возвращавшихся домой меркурианцев — настоящих, не как мы — заорали "ура!" так, что шаттл сбился с курса, а когда вернулся на него — в иллюминатор был виден памятник Бауэрли.

Я не отвёл глаз. Бауэрли не грозил, он приветствовал. Но... имел ли я право на это приветствие?

— А вдруг придётся... досиживать? — еле слышно шепнул мне Янка. У меня по коже прошла дрожь, но я ответил так, как думал:

— Значит, будем досиживать.

— Я несколько раз по дороге сбежать хотел, — так же тихо сказал он. — Даже один раз почти сбежал. На Надежде. Одна девчонка просто сказала: "Оставайся!" — и я уже даже из космопорта с ней вышел. А потом вернулся. Она обиделась, кажется...

— Янка, — попросил я так же тихо, — давай помолчим. Ну пожалуйста.

Он замолчал. Без обиды, просто замолчал. Я искоса посмотрел на него и вспомнил, как он первый бросился на стену внутреннего форта — сразу следом за брошенными гранатами. А... а за что его отправили в колонию?

Я едва не спросил об этом...

...Из космопорта к нашей колонии не было рейсов. Удивительно, если бы были. Но кольцевой маршрут по Куполу ходил, как раньше, правда, кажется, намного реже — мы ждали среди праздничного ликования почти два часа, пока подошла автоматическая платформа, скользившая по двум архаичным рельсам. За это время нас раз двадцать звали праздновать вместе с ними — с какими-то совершенно незнакомыми людьми. И на платформе было полно народу, по-моему, они так просто ездили по кольцу и праздновали. Но нам места сразу нашлись, какие-то пионеры повскакали, нас усадили всей платформой и тут же запели егерский марш. Правда, хватило только на первый куплет, уже на следующей остановке сели трое гренадёров и внимание переключилось на них. Зато нам энергичная бабушка, говорившая по-русски с чёрт знает каким акцентом, сунула в руки по здоровенному горячему панкейку, по бумажному стаканчику и тут же налила из большого термоса, который за нею таскала, наверное, внучка, горячего чая, настоящего. Внучка смотрела на нас, как на сказочных витязей, победивших страшного всесильного монстра.

И мы ехали через этот праздник, жевали панкейки, пили чай и пытались понять, кто мы и зачем? Не знаю, может те, кто заметил, где мы сошли — удивились. А может и нет... А может, и не заметил никто. Даже наверное так.

Мы шли от остановки "Боярышниковая аллея" около километра вдоль реки. Вдоль Гьёлля. В 22-м мы шли по этой же самой тропинке - под ногами зеленоватый шероховатый камень, слева (сейчас справа) тёмный поток, справа (сейчас — слева) разросшийся меркурианский боярышник в цвету, в рыжем, красном, багровом и белом, одуряющее, победно пахнущем, цвету... Но тогда нас шло много. Неужели из полутора сотен нас вернулось всего пятеро?! И снова сверлила душу мысль — а что, если кто-то не вернулся не потому, что погиб, а потому... потому что не вернулся — и всё?

Тут никого не попадалось, и шум праздника остался где-то позади. Мы шли и молча вспоминали одно и то же — я знал, что это так. Вспоминали стремительный перелёт к Сельговии и тот ужас, который нас охватил, когда мы вынырнули из гипера, как показалось, прямо в середине боя. На самом деле это было поле уже окончившегося боя — грандиозного космического сражения окончившегося в нашу пользу. Но трудно было верить в это. А ещё трудней было трое суток ждать. Мы ждали. А внизу всё ещё шли сражения у хребта Варха-хрис и на полуострове Коррмай, внизу ещё ничего не было решено — правда, мы ничего об этом не знали, кто нам что сообщал...

Вспоминали, как нас сбрасывали в десантных контейнерах-модулях. Как в игре в войну, когда мальчишка бросает игрушечную технику, воображая, что она летит. Это оказался последний момент, когда нам ещё было страшно. Многие плакали от этого беспомощного страха — и многие из них плакали в последний раз в жизни, а другие — в последний раз на годы вперёд. Как я сам.

Вспоминали, как мы сели рядом с разбитым, горящим монитором и какой снаружи был горячий воздух. Мы не знали, что делать. Совсем не знали, а вокруг ревело, выло и грохотало, и казалось, что падает небо — багровое, ворочающееся. И мы делали то, чему учились — без мыслей, спасительно-натренированно. Соображать мы стали уже потом, даже не в первых боях. Те, кто тренировал нас, знали, что мы будем ощущать и знали, что делали. И на самом деле в том хаосе, который нас окружал и частью которого стали мы сами, был рассчитанный по секундам и метрам железный порядок. Просто винтику никто не объясняет, куда и зачем его вкрутили... да и не поймёт он, его дело — быть винтиком на единственном своём месте, на самом важном месте...

...А ещё — это уже я вспоминал, сам, отдельно. Вспоминал, как легко убить, оказывается. Это произошло почти сразу после приземления. Мы — передовой дозор — бежали справа от прикрывающей нас лёгкой машины, непрерывно поливавшей что-то, невидимое нам, из скорострелки и двух пулемётов. Машина шла по берегу канала, в котором текла кипящая вода, оттуда несло пар и влажное удушье. По её броне с той стороны канала с визгом и скрежетом колотило что-то — то, что должно было нас убить и от чего она закрывала нас. Потом я увидел справа какие-то коробки и не сразу понял, что это остатки вражеской техники. Стоял, как трёхногий журавль, наш подбитый киберстрелок, задумчиво опустив чёрный блок стволов. А ещё потом - я выстрелил двойной очередью в поднявшегося совсем недалеко лингайского солдата, перекинув ствол автомата по дуге. Лингаец упал на спину и куда-то медленно завалился, уронив короткую сдвоенную трубу. Я поразительно отчётливо всё рассмотрел, но ничего не понял и сообразил, что я убил разумное существо, только когда голос лейтенанта Бергсена сказал в наушнике: "Отлишшно, Хриттнефф." А потом машина вспыхнула голубым сиянием зарыскала, замерла и стала плавиться — я подумал, прыжком падая в сторону, что люки заварились и что там, внутри... внутри... трое драгун — таких же мальчишек, как мы, мальчишек, только в отличие от нас ни в чём не виноватых перед Землёй... Но стрелявшие шаровики сторков — поспешно поставленные и дезориентированные — выдали себя, и значит, наш дозор себя оправдал...