Настоящий Извращенец

— Какую тухлятину?

— Молоко! Я пачку вскрыла, глотнула — а оно кислое! Просрочка! — Снова зазвенел ультразвук. — Вы травлей людей занимаетесь! Требую деньги назад!

Мать Лисицына аж руками всплеснула:

— Женщина, у нас приемка молока каждое утро, сроки проверяются строго...

— Ты на кого намекаешь?! Что я вру, по-твоему?! — глаза тетки налились кровью. — Я от вашего молока полдня с унитаза не сзазила! У меня животом крутит!

— Так... вы принесите пачку, мы посмотрим и оформят возврат, — попытался вставить слово отец.

— Пачку?! — зашлась в хохоте баба. — Я его выпила и выкинула!

Отец застыл:

— Гражданка, так если товара нет, как мы вам возврат выдать сможем?

— А мне плевать! — Тетка окончательно вошла в раж. — Я у вас купила, дома отравилась, на лекарства потратилась! Вы мне компенсировать обязаны!

В очереди зашептались:

— Ну это совсем уже наглость...

— Товар-то покажи!

— А может, и правда тухляк? Сейчас везде просрочку втюхивают.

Кто-то из толпы крикнул:

— Да отдайте ей три рубля, пусть отсохнет уже!

Мать Лисицына от обиды аж раскраснелась:

— Женщина, если продукт некачественный, магазин ответит. Но принесите хотя бы упаковку для проверки...

— Что тут проверять?! — перебила ее тетка. — Сговорились, голубчики?! Покрываете друг друга?!

Она ткнула пальцем прямо в лицо матери Лисицына и заголосила на весь супермаркет:

— Люди добрые, смотрите! В этом гадюшнике тухлятиной торгуют! Я отравилась, а они деньги зажимают! Вдвоем на одну честную женщину накинулись!

Вокруг кассы мгновенно образовалась толпа. Кто-то уже вытащил телефон и снимал происходящее на видео. Охрана и другие продавцы пытались подойти, но тетка отрывалась на них так, что те спасовали.

Отец Лисицына стоял красный как рак. Простой, честный мужик, за всю жизнь мухи не обидевший, он от такого хамства и всеобщего внимания просто онемел.

— Гражданка, успокойтесь...

— Успокойтесь?! — баба сделала шаг вперед и чуть не уткнулась носом ему в грудь. — Я из-за вас на горшке день просидела, а ты мне "успокойтесь"?! Деньги сюда живо! И за моральный ущерб! И на лекарства!

Отец отступил на шаг, вытирая взмокший лоб.

Мать не выдержала и заслонила мужа:

— Женщина, имейте совесть...

— Совесть?!

В глазах тетки вспыхнула чистая злоба.

— Ах ты дрянь...

И без лишних слов — сочным, хлестким замахом:

"Дзззынь!"

Звонкая пощечина прозвучала на всю кассовую зону. Мать Лисицына от удара качнулась назад, очки съехали набок. Толпа коллективно ахнула.

Отец рявкнул и рванул вперед, но тетка с дикой силой оттолкнула его в грудь:

— Чего?! Руки распускать будешь?! Давай, бей! Я всё на камеру сниму, вы у меня без штанов останетесь! Завтра же попрут вас отсюда! Оба без работы останетесь, бомжевать будете!

Елена Степановна держалась за горящую щеку, губы её дрожали, из глаз брызнули слезы. Виктор Петрович заслонил её собой, кулаки у мужика сжимались до хруста суставов, но сделать он ничего не мог. Толпа притихла. Снимать — снимали, но вступаться никто не спешил. Охранник у дверей толкал колеблющегося напарника: "Да ну её, полиция приедет — нас же крайними сделают". Тетка окинула супругов победоносным взглядом. На лице играла торжествующая, уродливая мина.

— Ну что, умылись? Или еще разочек прописать, чтоб дошло?!

Она снова занесла руку для удара. Но рука застряла в воздухе. Не сама по себе. Её запястье намертво перехватила чужая ладонь — тонкие, длинные, с виду совсем не крепкие пальцы.

Тетка от неожиданности и резкой боли в суставе ойкнула и дёрнулась. Перед ней стоял парень в помятой одежде. Волосы слегка взъерошены — обычный студент, прогулявший пару уроков. Вот только глаза у парня были ледяными. Совершенно нечеловеческими.

— Сы... сынок? — опешила мать, протирая глаза.

Отец тоже обомлел:

— Сынок? Ты как тут?..

Лисицын даже не повернул головы в их сторону. Он смотрел прямо на бабу. На толстый слой штукатурки на её щеках, на захлестывающую её злобу, на её клешню, которая только что ударила его мать. В глубине его зрачков на мгновение вспыхнул алый огонёк. Тетке от этого взгляда стало невмоготу. Она попыталась вырвать руку, но пальцы парня держали её как стальные тиски.

— Ты... ты кто такой?! Отпусти, щенок!

Лисицын ничего не ответил. Он просто слегка сжал пальцы.

Лицо бабы перекосило от дикой муки, из горла вырвался визг:

— А-а-а-а! Отпусти! Больно-о-о!

Лисицын смотрел на неё не мигая. А потом произнёс — тихо, но так, что звук пробрал всех присутствующих до самого нутра:

— Жить надоело?

Тетка задрожала всем телом. Эти глаза... В них не было человеческого гнева. Только бездонная, холодная как космос тьма.

— Ничего, — так же тихо прошептал Лисицын. — Я тебе помогу.

Он не стал бить её. Не стал применять заумные заклинания. Он просто посмотрел на неё ещё раз. Один-единственный взгляд. В следующую секунду визг тетки резко оборвался. Она так и осталась стоять — с разинутым ртом, в перекошенной позе. Но звуков больше не было. А затем она начала исчезать.

Процесс начался с глаз, мгновенно расползаясь по щекам, подбородку, лбу. За пару мгновений истаяла вся голова, а за ней — и всё туловище. Ни капли крови. Ни стона. Ни единого звука. Ещё секунду назад тут стояла живая туша, а в следующее мгновение она просто рассыпалась в пыль.

Пепел был удивительно мелким, точно пшеничная мука. Он плавно поднялся в воздух и рассеялся под неоновыми лампами супермаркета, похожий на неожиданно выпавший тихий снег.

Кто-то из зевак на автомате протянул руку, пытаясь поймать летающие сероватые хлопья. Пепел просеялся сквозь пальцы и растаял без следа. От женщины ничего не осталось.

На кафельном полу кассы лежал лишь брошенный пакет да телефон с зажженным экраном. На дисплее всё так же тикал таймер лотереи:

4 минуты 32 секунды.

4 минуты 31 секунда.

4 минуты 30 секунд.

В супермаркете установилась такая тишина, что этот электронный отсчет казался оглушительным. Никто не произнёс ни слова. Никто даже не шелохнулся.

Глава 5

Переполох за спиной Лисицына ни капли его не трогал. То, что произошло у кассы, для него оставалось обыденной мелочью. Какая-то хабалка дала пощёчину его матери, и то, что он пустил её на пепел, — это ещё великое милосердие. Окажись они в мире бессмертных, на утро вырезали бы весь её род до седьмого колена. Родители, дети, двоюродные дяди — под корень, таков закон. Посягнул на близких мастера — готовь гроб для всей семьи.

Лисицын искренне не понимал, в чём проблема. Если твоих родителей втаптывают в грязь, а ты утираешься и молчишь — на кой хрен ты вообще занимался культивацией пятьсот лет?

Он повернулся к родителям. Виктор Петрович и Елена Степановна стояли ни живы ни мертвы. Лица белые как полотно, взгляды остекленелые. Мать всё ещё сжимала пальцы сына, и её рука заметно подрагивала.

— Пойдёмте домой, — ровно произнёс Лисицын, словно только что просто выкинул мусор. — На работу больше не выходите. Денег хватит.

Купюры его давно не волновали. Любая безделушка из пространственного кольца могла кормить обывателя несколько жизней подряд. Выброси он на рынок один духовный камень или пилюлю — местные мастера глотки друг другу перегрызут.

Но сейчас было не до этого. Лисицын вскинул руку и щелкнул пальцами.

"Клик."

Едва слышный звук. И в ту же секунду у всех в супермаркете — на смартфонах, камер наблюдения, регистраторах — экраны разом погасли.

Народ уставился в гаджеты. Дисплеи ослепли, кнопки не отзывались. Кто-то пытался судорожно перезагрузить свой телефон, по десять раз давя на питание, но техника умерла наглухо. У парня с зеркальным фотоаппаратом видоискатель превратился в чёрную дыру, будто внутри выгорела вся матрица. Чипы, материнские платы, карты памяти — внутри приборов всё спеклось в труху. Ремонту не подлежит.

Лисицын опустил руку. Раскрыть себя он не боялся, да и на лишние уши ему было плевать. Но если видеозапись попадет на глаза той твари извне, она быстро сообразит, с кем имеет дело. Лишняя осторожность тут не помешает.

— Пойдёмте, — повторил он.

Елена Степановна заторможенно кивнула:

— Да... да, сейчас только сумку заберу.

Она наклонилась, забрала вещи из-под кассы. Отец немного пришёл в себя, обнял жену за плечи, и семейство неторопливо пошагало к выходу.

Толпа зевак расступалась, молча провожая их взглядами. Едва фигура парня скрылась за стеклянными дверями, кто-то в глубине зала судорожно и тяжело выдохнул:

— Х-х-ух...

Этот выдох сработал как фитиль. Супермаркет буквально взорвался.

— Мать твоя налимом! Что это вообще было?! — Парнишка с крашеными жёлтыми волосами с размаху сел на грязный кафель, выронив мертвый телефон. — Человек только что стоял! И нет его!

— Исчезла! Просто взяла и растаяла! Я ж прямо рядом стоял! — Мужик в клетчатой рубашке бледнел на глазах, губы у него тряслись. — Он просто глянул на неё! Один раз глянул — и кучка пепла!

— Мой телефон! Он сдох! — Школьница с рюкзаком почти плакала, тряся погасшим экраном. — Я же всё снимала! Он абсолютно новый был!

— Да у меня тоже не пашет!

— У меня камера за почти лям накрылась!

— Да хрен с твоей камерой! — рявкнул на него жёлтоволсый. — Ты пацана видел?! Это же монстр какой-то!

— Не демон, — тихо пробормотал из угла старик в роговых очках. Руки у него ходили ходуном. — Это... это культиватор. Из этих... бессмертных.

— Чего?! Какие бессмертные?! Из книжонок, что ли?!

Старик замялся, не зная, как объяснить очевидное. Все ведь читали эти сказки, да кто ж знал, что они по улицам ходят?

— Я же всё записал... — пробормотал какой-то парень и тут же скривился, глядя на омертвевший экран.

— Да толку от твоей записи, если всё сгорело!

— И слава богу! Я чуть в штаны не наложил, пока он тут стоял!

— А я знаю их! Они же из нашего дома, во втором подъезде живут!

— И бабы больше нет? Совсем?

— Совсем. Щепотка пыли осталась...

— Мама дорогая... Куда валить-то теперь?

— Так, тихо! Пошли отсюда нафиг, пока он не вернулся!

Слово "вернулся" подействовало как холодный душ. Народ рванул к выходу. Кто-то спотыкался на ровном месте, кто-то повис на плече товарища, едва волоча ноги. В углу кого-то тошнило у полок с крупами. В супермаркете начался полный хаос. Лишь спустя минут десять кто-то догадался вызвать полицию.

Да только что сделает полиция? Камеры сгорели, телефоны превратились в кирпичи, улика — только кучка пыли на полу да безумные глаза свидетелей, твердящих одно и то же:

— Он просто глянул... Один раз...

* * *

На улице темнело. Заходящее солнце красило асфальт в тёплый багровый цвет. Лисицын шёл чуть впереди, родители плелись сзади, всё ещё не чувствуя ног. Молчание затянулось на долгое время. Наконец Елена Степановна не выдержала.

— Сынок... — тихо, почти шёпотом позвала она, будто боясь испугать сына. — А что это... только что было?

Лисицын не обернулся:

— Культивация.

— Что... культивация?

— Ну да. Меня перенесло в другой мир. Провел там пятьсот лет, дослужился до пика уровня Сократа, — буднично пояснил он. — Проще говоря, стал тем, кого вы богами называете.

Супруги переглянулись. По отдельности слова казались знакомыми, но вместе складываться никак не хотели. Пятьсот лет? Уровень Сократа? Бог?

— А эта... женщина... — Виктор Петрович попытался собрать мысли в кучу. — Ты на неё только посмотрел, и она...

— Умерла, — отрезал Лисицын.

— Но как так-то?! — в голосе отца прорезались панические нотки. — Это же убийство! Это же по закону...

Лисицын остановился и повернулся к нему. Взгляд у парня был спокойным, но у Виктора Петровича от него всё равно спина покрылась липким потом.

— Пап. Она ударила маму.

Отец открыл рот, но слова застряли в горле. Елена Степановна вдруг всхлипнула. Не от боли в щеке, а от того, как именно сын это сказал. Фраза "она ударила маму" прозвучала с сухим, почти механическим спокойствием. Но за этим спокойствием проглядывала такая бездна, что матери стало страшно.

— Сынок... — Она сделала шаг и взяла его за руку. — Я в порядке, правда... Не надо так...

Она не знала, какие слова подобрать. В голове крутилась только одна мысль: сколько же ему пришлось пережить там, в чужом мире? Пятьсот лет. Совсем один. Да как же так, сынок?!

Лисицын глянул на её покрасневшие глаза и на секунду смягчился:

— Мам, всё нормально. Я самый сильный. Меня больше никто не обидит.

— Но нельзя же просто так людьми разбрасываться... — вытирала слёзы Елена Степановна. — Это же живая душа...

Лисицын вздохнул. Он понимал: родители — обычные люди из этого спокойного мира, им такой расклад в голову не лезет. Но менять свои привычки не собирался.

— Мам. В том мире, где я жил, за такое убивают сразу. Если тебя ударили, а ты утёрся — тебя просто сожрут. Я так жил пятьсот лет.

Елена Степановна только ртом воздух поймала.

— И вообще, — добавил Лисицын, снова поворачиваясь к дороге. — Она подняла на тебя руку. То, что я не истребил весь её род, — это с моей стороны жуткая благотворительность.

Родители так и застыли на тротуаре. Истребил весь род? За пощёчину? Для них это звучало как абсолютный бред из дикого кино. Но глядя в глаза сына, они понимали: он не шутит.

— Ладно, — махнул рукой Лисицын. — Пошли домой, мамуль, папуль. Есть охота — сил нет, состряпайте чего-нибудь.

Сделал пару шагов и замер:

— Ах да, про работу забудьте. Денег у меня — жопой ешь, так что с завтрашнего дня можете сидеть дома.

Елена Степановна с Виктором Петровичем переглянулись и молчком поплелись следом. В головах у обоих шумело, как в пустом ведерке на ветру. Сын-то их, оказывается, бог. И человека грохнул — глазом не моргнул. И сам говорит, что самый сильный на деревне. А ещё — спасибо ему огромное — пощадил весь род той скандальной бабы и не пустил всех на пепел. Каждая из этих новостей лупила по мозгам, как тяжелый обух, полностью выбивая способность соображать. Но они всё равно шли за ним. Сын же. Каким бы чудовищем ни вернулся, а всё родная кровь.

Дома Елена Степановна сразу юркнула на кухню. Взялась за привычное: помыть зелень, накрошить овощи, крутануть ручку плиты, плеснуть маслом на раскаленную сковороду. Руки делали всё сами, а мысли витали черт знает где. Виктор Петрович грузом осел на диван в гостиной и уставился в одну точку. Лисицын ушёл к себе, растянулся на кровати и прикрыл глаза. Из кухни доносилось аппетитное шкворчание. По коридору поплыл густой завлекательный запах жареного мяса. Обычный домашний вечер.

В начале седьмого мать позвала к столу. Накрыла сытно, по-нашему: миска сочной тушёной свинины с румяной корочкой, дышащие паром тушёные овощи и тарелка мичуринского супа с помидорами да яйцом. Точь-в-точь как у миллиона других семей по всей стране.

Лисицын уселся за стол, привычно подхватив палочки. Родители тоже взялись за приборы. Ели молча, уткнувшись в тарелки, — атмосфера стояла тяжелая, на семейную идиллию совсем не похожая. Зато еда оказалась — пальчики оближешь. Лисицын отправил в рот лоснящийся кусочек свинины и стал неторопливо жевать. Пятьсот лет. Пятьсот долгих лет он не пробовал ничего подобного.