— Так и рыщет. Сунулся к пруссам, но не дали ему кривы серебра. Отказала ему и Аркона. Вроде бы, атланты дали знать тем и другим, что не одобрят. А в дрязгах между свионами, гаутами и данами тоже не преуспел и богатств со славой не стяжал. Правда, не спешат и боги забрать его к себе. И везёт ему пока, хоть и горяч не в меру, и Добрыня его оберегает от всех бед. Пока — так и рыщет по морю.
— Давно бы уже шею себе сломал, если бы не Добрыня. Да и за Хольмгард я бы так не беспокоился, если бы не Добрыня. Что такое был бы Вальдмер без Добрыни?
— Не прогневайся за прямое слово, мой хёльг, но не только в Вальдмере дело и не только в Добрыне. Вот зря ты так благоволишь к христианам. Не понимают тебя люди. Здесь-то знают, а в Полоцке сыновья Рёгнвальда спрошали меня — правда ли это, будто ты вовсе отрёкся от святоотеческих богов и теперь чтишь только ромейского бога?
— И как уже христианин послал тебя в Полоцк присмотреть мне ещё одну жену? — Эрибулл не удержался от сарказма, — Придумают ведь тоже, дурни!
— Народ там тёмен и не ведает, что христианин может иметь только одну жену. Мыслят, будто бы, как и у нас, у простолюдина христианского одна, а у вятшего — сколько прокормит. Да и слух пустить есть кому. Уж коли сваты от Вальдмера были, так неужто и тайных подсылов от Добрыне не было? А уж в Хольмгарде, мнится мне, и подавно. Не так Вальдмер с Добрыней хольмгардцам любы, как в тебе у них сомнения, не изменил ли ты вере отцов и не вздумаешь ли отвратить от родной веры и всю Русь? Не было бы такого, мой хёльг, кабы не благоволил ты так к христианам. Дайте боги, чтобы сложил Вальдмер голову в варяжских дрязгах, а иначе — быть смуте на Руси.
— Хорошо, Варяжко, понял я тебя. Надо мне ещё обо всём этом поразмыслить. Службу ты мне добрую сослужил. Устал, поди, с дороги-то? Ступай, отдохни, а надобен будешь — пришлю за тобой.
— Прости, мой хёльг, не моего ума дело, да любопытно, что там о "гречниках" наших слышно? Верно ли, будто побили их печенеги у Порогов? Друзья у меня там.
— Ингольф и Фрутан? Об их судьбе не ведаю. Но караван наш — да, побили. То ли печенеги, хоть и не возьму в толк, с чего бы им, то ли ещё какие-то тати там озоруют. От иудеев из Самбата слух пришёл, но всего и они не ведают ещё. Вроде бы, не все наши там побиты, кто-то и пробился дальше на полдень, но кто и сколько — не ведаю. Осенью только, если вернётся кто из них — доложат точно. Понимаю, за друзей тревожишься, но ничем пока помочь не могу.
Отпустив отрока, хёльг надолго призадумался. Поразмыслить — было над чем. Полночная часть Руси вполне могла прожить и без Куявии. А какая разница Хольмгарду, кто будет брать с него дань и за это защищать от тех же вольных разбойных викингов? Не посадник Эрибулла, так Вальдмер, не Вальдмер, так какой-нибудь варяжский конунг, как и было оно до не столь уж и давних времён. Правил в Хольмгарде конунг Сигурд, даном был или свионом, но разве мало варягов среди самих хольмгардцев? Пока дань умеренно брал, правил справедливо, а дружина его не бесчинствовала, быть под его рукой — вполне устраивало Хольмгард. Когда зарвался сам и дружине озоровать позволил — изгнали его, а не найдя лучшего защитника среди других варяжских конунгов, вспомнили о полуденной Куявии, где как раз наводил порядок их с Вальдмером отец, вернувшийся в Вышгород для его защиты от печенегов Свентислейф. Спасибо степным разбойникам, вовремя вернули отца домой! И сам отец успел славу успешного воителя на Дунае стяжать, и Хольмгарду как раз новый защитник понадобился вместо изгнанного Сигурда. Вот так хольмгардцы и присоединились к Руси, приняв к себе хёльгом сына Свентислейфа. Вальдмера, поскольку Эрибулла отец, отправляясь снова в Болгарию, оставлял хёльгом в Вышгороде.
При живом отце — какие проблемы? Главный-то на Руси — Свентислейф, а его сыновья — под его рукой. Хоть он и на Дунае, но обидь кого из его сыновей — придёт на вы и оттуда, и мало тогда не покажется никому. Кто натравил хана Курю на возвращавшегося с Дуная отца, Эрибулл так и не доискался. Было подозрение на своих христиан Самбата и Вышгорода, которым после слухов о расправе Свентислейфа с христианами своего войска на Белобережье очень не хотелось его возвращения, но они дружно валили кто на ромеев, кто на болгар. А на правёж ставить — уж очень влиятельная община. Да и до того ли было, когда началась смута? Сначала пришлый хёльг из Моравии землю древлян захватил, и их пришлось примучивать заново, потом Вальдмер с Добрыней замутили воду в Хольмгарде, а северяне выступили против Хаскульда, и пришлось давить смуту. Ведь повсюду тогда творились татьба и разбой! Нынче порядок восстановлен, но тревожно за Хольмгард. Ещё не было Руси, а тамошние варяги и на Волгу уже вышли через Белоозеро, и в Итиль-реку по ней спустились, и в Дон с неё переволакивались. Может Хольмгард вести свой торг с полуденными странами и без Куявии. А то, что мыто хазары повысили, так дороже ли это дани Вышгороду? Если отложится Хольмгард, только через Рёгнвальда Полоцкого тогда и получишь франкское оружие для торга и дружины, а о соболях и рыбьем зубе — забудь.
Не хочется поэтому терять Хольмгард, очень не хочется. Соболь втрое дороже куницы, но водится он только в лесах полночных земель. Рыбий зуб, говорят, хоть и мал, но похож на зуб большого зверя из полуденных стран, у которого рука на носу. Если мал этот рыбий зуб, то каков же тогда зуб того зверя и каков сам зверь? Но зверя этого нет и у ромеев, отчего мало у них и его зубов, и рыбий зуб, который на него похож, ценится у них тоже высоко. А водится та рыба на Студёном море, и добывают её там урманы, северные варяги. Часть на закат везут, но часть продают и на полдень, тем же хольмгардцам. Через них только и получает Русь этот драгоценный рыбий зуб. Но оторвут его ромеи с руками и через Хазарию, в обход Куявии, как и соболей, и черно-бурых лис. И чем меньше нужна она Хольмгарду, тем труднее удержать его. Без союза с Рёгнвальдом Полоцким, пожалуй, и не удержать. Даже и не будь красавицей его Рёгнхильда, всё равно пришлось бы с ним родниться. А капризы красавицы хотя бы уж не так омерзительно переносить, как такие же капризы безобразной стервы. Нужен союз с Полоцком, позарез нужен!
И опять Ирина нудить будет. Ещё когда посылал Варяжко в Полоцк — откуда только прознала? К дворовым девкам никогда не ревновала или вида, по крайней мере, не показывала, а как проведала про полоцкую Рёгнхильду, так сразу же истерику ему из-за неё закатила. Поняла, что не наложницей, а законной женой войдёт в его терем конунгова дочь, если будет на то воля богов. За положение своё при нём испугалась! Сама-то ведь кто? Хоть и не болгарка, а настоящая ромейка, да наверное, и не самого худого рода, раз в монастыре христианском воспитывалась, да наукам ромейским обучалась, но сюда-то кем попала? Пленницей, отцом привезённой, да ему в служанки-наложницы им и подаренной. Радоваться должна и тому, что выбилась из наложниц в число его законных жён! Можно подумать, возвращать её в наложницы он собрался! Нет, достойна она положения жены, достойна без всяких сомнений. И красавицей расцвела, когда доросла, и умна, и грамоту ромейскую знает. Все книги, отцом привезённые, читает и ему переводит, и немало в них интересного. А что в постели вытворяет! Долго смеялась, когда он спросил, в монастыре ли её этому научили. Потом показала книжку какую-то якобы про это дело, написанную какими-то Публием, Овидием и Назоном. Вот и как тогда понимать этих христиан?
Интереснее для него оказалась только книжка каких-то Гая, Юлия и Цезаря о каком-то другом Цезаре, который воевал в какой-то Галлии. А где это? На закат не только от ляхов, но даже и от саксов? Но ведь там же франки! И как ромеи пробились туда через угров, лангобардов и бургундов? Вдобавок, никто из них ещё и не упомянут. Нет, тут эти трое точно врут. Да и войско такое — откуда бы оно взялось у того другого Цезаря, если он даже базилевсом ромейским не был, а был просто стратигом фемы? У его отца половины такого войска не было, какое эти трое пустобрёхов приписывают этому стратигу. Значит, и тут врут — не бывает ни у кого таких войск. Но надо признать, врут эти трое — интересно. Жаль только, что Ирина как баба ничего в воинском деле не смыслит и пояснить ему не может того, чего не поняла и сама. Не помог в этом и ейный поп, хоть и мужик. Не смог объяснить даже, почему ромеи в старину втроём свои книжки писали, а не каждый свою. Чему их только учат в их монастырях? Сами ничего толком не знают, а всё туда же, вере своей других учить. Но что знают, то могут объяснить интересно и понятно. А для бабы Ирина очень даже неглупа. Рёгнхильда-то эта полоцкая едва ли такой будет, зато гонору полно, и понять недовольство Ирины тоже можно. Но ведь это же Полоцк!
— Эрибулл! Что же это такое творится? — ага, легка даже на мысленном помине, — Ты хёльг или не хёльг? Как ты такое допускаешь?
— Что тебе опять не так? — уже, конечно, знает о возвращении Варяжко.
— С тобой уже даже твои федераты считаться перестали! Ты для чего печенегам земли мятежников отдал? Чтобы они усмиряли их для тебя или чтобы мирились с ними и торговали для своей, а не для твоей выгоды?
— Каким печенегам? Каких мятежников? — не понял хёльг.
— Да откуда я знаю, каким из них ты эти земли отдал? Для меня все эти скифы одинаковы! Ты сам знать должен, кому земли свои раздаёшь!
— Какие земли? — Эрибулл окончательно запутался.
— Да откуда я знаю? Рабби Мойшу спроси, он лучше знает. Где там у тебя эти мятежники твои живут, которых ты сам к повиновению привести не можешь и печенегам их отдал? Он показывал, что где-то вон там, — палец Ирины указал ему на северо-восток, где могли обитать из непокорных только вятичи, но тамошнюю печенежскую орду он на них уж точно не натравливал, — То ли куличи, то ли калачи, я точно не запомнила.
— Уличи, — хёльг наконец-то начал что-то понимать, — Ну и куда ты мне пальцем тычешь? Не там они живут, а вон там, — он указал ей в противоположном направлении.
— Да какая разница? Ты сам знать должен, где у тебя кто живёт! И вообще, как ты Русью своей правишь, что даже твои скифы ни во что твою волю не ставят, а иудеи в Самбате лучше тебя знают, что в твоих землях творится?
— Уймись, женщина. Говори внятно и точно. Что там тебе твои иудеи наплели?
— Да какие они мои? Тыщу лет уже об истинной вере знают, но продолжают в своей неправой упорствовать!
— При чём тут вера? Дело говори, что они поведали, да смысла не переври.
— Ну так я и говорю, что замирились твои печенеги с твоими мятежниками. Не воюют их больше. Новой добычи с них нет, а старой мало, и дорожает она. Челяди стало совсем мало, и новой не пригоняют. Вот и плачутся иудеи, чем торговать и на что жить.
— Всё бы им прибедняться! Чтобы эти торгаши и резоимцы, да не нашли, на чём им нажиться? Мне бы их заботы! Мало мне тут одних твоих христиан, которые через тебя мной вертеть норовят, так теперь ещё и жидовины эти туда же?
— Эрибулл, да разве в них дело? Плевать и чихать мне на этих нечестивых псов! Но как ты теперь с Империей торговать собираешься? Там, за этими ужасными скалами на Борисфене, обосновались атланты. И строятся, как у себя дома!
— Чего? Атланты? — у хёльга и челюсть отвисла от изумления, — Откуда они там взялись? И какого рожна им там нужно?
— Да откуда я знаю? Они ведь не только мне, они даже самому Рабби Мойше об этом не доложили! — съязвила Ирина, — Сначала разбойники там какие-то появились, тоже на атлантов похожие. И тоже с громовыми железяками, но главное — с каменным городом. Сама не знаю, как такое может быть, но Рабби Мойша клянётся, что именно так всё и есть. Вот они как раз и разгромили твой торговый караван. Печенеги пропустили, как и всегда, а эти — напали и разгромили. Говорят, челядь освободили и приняли к себе. А теперь туда к ним ещё и настоящие атланты добавились со своими железными кораблями, и у них там с этими разбойниками дружба. И вот они подбили и печенегов на мир с мятежниками.
— Разбойники, значит, за Порогами? Освобождают челядь? И атланты там ещё с ними заодно? Ну так какого же рожна ты мне тогда пустяками всякими голову морочишь с этими уличами?! — взорвался Эрибулл, поняв наконец ситуацию, — Нам путь торговый к морю перекрыт, на котором вся Русь держится! С этого сразу и начинать надо было, а ты мне тут про уличей этих шелудивых мямлишь! При деде Русь без них как-то обходилась, при бабке обходилась и при отце, обходится пока и при мне. Ладно, не дуйся. Важнее во сто крат для Руси этот путь по Днепру к вашему Царьграду, чем какие-то уличи. За весть эту благодарю тебя, хоть и недобрая она, очень недобрая. Отрок! Воеводу Блюда ко мне живо! Вздрючу зажравшегося лентяя! — хёльг снова вскипел.
— Не знала, что мой муж ещё и содомит! — пошутила ромейка, — Думала, только бабник! За что ты его так возжелал?
— Тебе мнится, не за что? От кого первого я должен такие вести узнавать?! От него или от тебя? На кой ляд мне тогда сдалась такая старшая дружина, когда важнейшие вести я раньше узнаю от жидовинов из Самбата через тебя, чем от моих воевод? Смешно тебе? И мне было бы смешно, если бы это творилось не у меня в моей дружине! Вообще мышей ловить разучились, как и твой кот, — успокоившись, он тоже усмехнулся.
— А что мой кот? Мышей ловить я его сама отучила. Ведь приносил же прямо на постель, а я их — боюсь!
— Так на кой ляд он тогда такой нужен? За ту цену, в которую он мне встал, он мне не только все наши теремные клети, а вообще весь Вышгород должен был от мышей и крыс очистить! Вот, глядя на твоего кота, и воеводы мои вконец обленились. А почему ему можно, а им нет? — муж с женой рассмеялись.
— Я тебе, значит, виновата в лени твоих воевод? — развила она его шутку, — Нет, Эрибулл, это тебе божья кара за неприятие истинной веры. Вера в Спасителя — это ещё не христианство, если ты продолжаешь чтить и ложных языческих богов, — тон шутливый, но глаза при этом серьёзные.
— Опять ты за своё! Я рискую Хольмгард потерять из-за одних только слухов о том, что якобы собираюсь искоренить традиционную веру. Догадываешься, кто эти слухи там распускает? И ты хочешь, чтобы я подтвердил их и собственным полным крещением?
— Может, меня тогда за это и вздрючишь вместо Блюда? — свела она к шутке.
— За это — обязательно. Вечером в опочивальне. Ступай уж пока.
Христиане в своей настырности утрачивают всякую разумную меру. Мало уже им его благоволения к ним и их вере, немыслимого ни при деде, ни при отце, ни при бабке Прекрасе за всё время её правления, хоть и была она христианкой. Не понимают они и не хотят понимать, что большего, чем уже дал, он им дать не может. Ну, в старшей дружине те воеводы, которые христиане, видят и чувствуют, чем чреват перегиб с христианством, а многие помнят ещё и отцовскую расправу со сторонниками бабки Прекрасы и дяди Улеба. Те, кто не застал — уже не понимают. Ирина девкой-подростком ещё была и рабыней, и её всё это мало касалось. И сам-то Эрибулл не намного старше был, но для него важнее было дело. Успей окрестить его бабка Прекраса полностью — и наверное, Вальдмера оставил бы тогда отец хёльгом в Вышгороде, а согласились бы тогда хотя бы хольмгардцы принять к себе его, Эрибулла? Вполне ведь могло статься и так, что не нашлось бы для него вообще никакого хёльговского стола, окажись он полным христианином.
