А для тех, которые выше по Южному Бугу живут — власть Руси над выходом с Южного Буга в море. Как тати эти запорожские с атлантами низовья Днепра оседлали, так и Русь оседлает низовья Южного Буга, перекрывая уличам их водный торг с Херсонесом, да с Болгарией. Захотим — пропустим, а не захотим — только через нас торговать будете. И это — сразу же, как только Русь новый водный путь под себя подомнёт. А когда освоит, да во вкус войдёт — хоть и не нужны Руси пороги Южного Буга и живущие на них полночные и закатные уличи, но за ними ведь, дальше на закат, волыняне живут, от которых тянется до самой Куявии ихний Соляной шлях. Соль-то ведь у них добывается. И сколько можно за ту соль серебром им платить? Примучить, да данью соляной обложить! Но дойти-то до них Русь может только через тех закатных уличей, сперва примучив их, и не могут этого не понимать их вятшие. Смогут ли тех же волынян на помощь призвать или родственных тиверцев с Днестра, то неведомо, но сами наверняка встанут насмерть всем племенем.
Когда обсуждали это, то пришлись к слову и древляне. Немало ведь куявских гридней полегло при их последнем примучивании. В правильных-то битвах громили их неизменно — сила солому ломит. Но в малых лесных стычках, да обстреливая из засад и сразу же отходя в заросли, немало куявской крови попили лесовики. Случалось, гибли и целые отряды, посланные примучивать ту или иную лесную древлянскую весь. Если так же будет и с уличами, а ведь может такое начаться ещё на порубежных водоразделах, то нелегка будет эта война, очень нелегка. Если удастся сразу правильную битву ополчению уличей навязать, то хорошо. Лишившись лучших бойцов, ослабнет их дальнейшая воля к борьбе. Но что, если не удастся? Что, если и с самого начала пойдёт с ними малая лесная война без больших битв, но с постоянными засадами и обстрелами. Всякий ли медведь до мёда лесных пчёл добирается? Иного ведь и так пчелиный рой зажалит, что и сбежит он, так и не отведав сладких медовых сот. И как бы не оказаться и русскому войску на земле уличей таким же невезучим медведем! Моравец вон говорит, что окажись умнее их хёльг из Моравии, могло бы так статься и на земле древлян.
— Не прогневайся, мой хёльг, и не сочти за похвальбу, но глупость сделал наш прежний хёльг Гунвар, что вступил с тобой в эту злосчастную битву у Овруча, — ответил Моравец на заданный ему прямой вопрос, — Ну, взял бы ты тот Овруч без большой битвы, да и пёс бы с ним! Дался он ему! С потерей Овруча не была бы ещё потеряна Древлянская земля. Уцелел бы хёльг, сохранил бы дружину — что отбились бы от тебя тогда, уверять не стану, сам не уверен, но может быть, примучивал бы ты тогда древлян и по сей день.
— Что ты скажешь, Блюд? — спросил задетый за живое Эрибулл.
— Могло так быть, мой хёльг, — мрачно признал тот, — Мало было у Гунвара его моравских гридней. Числом мы их смяли, а не умением. Не пал бы их хёльг, не сдались бы тебе и они. А с ними — долго бы ещё пили нашу кровь древлянские лесовики. Справному гридню хоть смердов сиволапых поручи, да срок ему дай подучить их маленько, и пускай не дружину, но войско из них гридни сделали бы. Не для битвы, для лесной войны, ну так и умылись бы мы кровью в той долгой лесной войне.
— Справные гридни моравы, — поддержал и старый Ротбьёрн, — То наше счастье, что мало их было, а хёльг их был молод и горяч. Не держись они за Овруч, а затяни с нами лесную войну — ох, не ведаю даже, сколько бы ещё крови они у нас попили! Ну, не по сей день, Моравец, это ты уж загнул, сломили бы мы вас раньше, но что дорого бы нам встало это дело — тут твоя правда. И счастье наше, что уличи живут без хёльга и дружины.
— К тому и клоню, — кивнул Моравец, — Вот только к счастью это для нас с вами или к худу — это уж, как судьба сложится. С одного боку, мой хёльг, оно хорошо. Некому натаскать уличей в воинском умении. Но с другого боку — худо. Нет у них и той гордыни воинской, и некого тебе будет раззадорить, чтобы втянуть в большую правильную битву. Не служи я нынче тебе, а будь вятшим у них — всё бы сделал для того, чтобы не вступать с тобой в большую битву, зато множеством малых пчелиных укусов изводить тебя каждый день и каждый час. Не по чести это воинской, ведаю, ну так уличам разве честь надобна? Им — отбиться бы от тебя только, да не дать себя примучить.
— Верно говоришь, воевода, — нехотя согласился Блюд, — Если не дурни вятшие уличей, то так и будут воевать с нами, мой хёльг, как Моравец сказал. И случится большая битва с ними или нет, а лесной войны с пчелиным роем нам тоже не миновать.
— Свои охотники из лесовиков на то надобны, — подсказал Ротбьёрн, — Древляне, северяне, кривичи из Гнёздова. Хорошо бы и из Полоцка, если Рёгнвальд даст.
— Стало быть, некуда мне деваться, боляре, — хмыкнул Эрибулл, — Надо сватов к Рёгнвальду слать, не мешкая. Не ведаю я, какая жена из гордой Рёгнхильды выйдет, но без помощи Полоцка не обойтись. Мыслил, из-за Хольмгарда, но выходит, что и из-за уличей тоже. Вдвойне теперь надобен. Зятю-то, небось, в помощи не откажет?
— Ему и выход через нас в Русское море не меньше нашего надобен, — заметил Блюд, — Нет его у нас — нет и у него. Но породниться — да, оно надёжнее будет. И тогда уж просить и охотников-лесовиков, и варяжских гридней с добрым воеводой. Кого бы только послать к нему главным сватом?
— А вот ты и поезжай, — предложил Ротбьёрн.
— Так ведь не родовит я. Из гридней выслужился. А Рёгнвальд горд, конунгом себя мнит, и ему повятшее сватов подавай.
— Ведаю о том. Сам бы поехал, знают меня там, да стар уже. Весточку там и от меня передашь, да скажешь, что я тебя вместо себя предложил. Всей моей вятшести тебе это не придаст, но довольно с них будет и половины, — вся палата рассмеялась.
— И подручных парочку надо бы повятшее, — добавил Фарлаф, — Могу и я.
— Ты от меня к печенегам поедешь, — отрезал хёльг, — Буряку тоже вятших ради чести подавай, а надобно нам от него тоже немало. Об атлантах, да этих татях на Днепре побольше выведать — о том говорили уже. Толмача я тебе дам. Проводники ещё от него надобны. Торгуют же его люди с уличами?
— Как повелишь, мой хёльг. О воинской помощи будем его просить?
— Хорошо бы, но ты выведай сперва, только ли мир с уличами Илдей заключил или ещё и союз. Если за них он теперь встанет, то и Буряк воевать с ними не будет. Пусть хотя бы проводников тогда даёт.
— Как бы против нас он тогда не встал заодно с Илдеем.
— Вот в том и будет ещё одна твоя служба, Фарлаф, чтобы не встал и он против нас. Мыслю я для этого породниться и с ним. Выведай, какие дочери или племянницы на выданье у него, а приглядеться, которая из них покрасивше, да понезлобивее, я Варяжко с тобой пошлю. Он-то вкус мой знает.
— Наш пострел везде поспел! — пошутил кто-то, и вся палата рассмеялась.
— Вострый глаз, дурнушку не выберет, — ухмыльнулся Фарлаф, — И надобен мне ещё вятший подручный. Дозволишь ли, мой хёльг, самому выбрать? Артемий, ты как?
— Как доброму христианину противно мне даже помыслить о таком, — с тяжким вздохом отозвался тот, — Наложницы-то из челядинок что? Все мы грешны, но такой грех отмаливаем. А многожёнство — тяжкий грех. Но как русскому воеводе крыть мне нечем, и службу эту я исполню. Не ради сластолюбия, а за други своя и за Русь наш хёльг берёт на душу этот тяжкий грех. Буду молить Господа о прощении ему и о переложении половины его греха на меня, которую сам и отмаливать буду.
— А не много тебе будет половины, Артемий? — загалдели наперебой остальные христиане, — Все в равной доле грех этот на себя возьмём и все отмаливать будем, а с нами — и вся наша братия во Христе по всему Полю. И пусть попробует только кто-то в Самбате от этого уклониться! — вся палата снова рассмеялась.
— Жидовинов тоже не забудьте, — пошутил Ротбьёрн, — Одному ведь богу с вами молятся? Умеют свою долю барыша из наших дел урвать? Пусть и свою долю греха взять на себя и отмолить сумеют! — тут уж все хохотали долго.
Сам-то городок Самбат был и оставался иудейским, на соседнем холме варяги поселились, на третьем было местное городище, но на Поле между ними, где и шёл всегда основной торг, селилось со временем всё больше и больше христиан. Сперва по сходству веры и обычаев к иудеям тянулись поближе, зато стягивались отовсюду, пока не стало их среди полян намного больше, чем иудеев. Но немало ещё влияния у их богатой верхушки, а ради выгод и роста этого влияния — любой грех примут на себя, а потом отмолят.
Так что и в отношении своих единоверцев дельно решили христиане в старшей дружине, и об иудеях дельно пошутил старый воевода. Этим-то ихний бог любой их грех простит, если он на пользу их иудейскому племени! Нужно будет — и в наложницы отдать свою дочь могущественному язычнику не погнушаются, а уж в законные жёны — сами же ещё и навязчиво предлагать будут! Когда-то, бают, в древние времена, требовали принять их иудейскую веру от жениха-иноверца, без этого в жёны ему иудейку не отдавая, но с тех пор много воды утечь успело. Давно уже и так отдают, лишь бы её не заставляли отречься от иудейской веры. Дети-то ведь от иудейской матери у них иудеями считаются, а уж как в своей вере их воспитать, да в благоволении к иудеям — этому они и всем своим кагалом поспособствуют. В сварах между собой — иной раз, кажется, поубивать друг друга готовы, но в этом — всегда едины и дружны. И в любую щель даже без мыла заморского пролезть норовят, а следом за собой и своих протащить, сколько смогут.
Ещё в Хазарии дважды власть захватить пытались, усаживая наверх и своего каган-бека, главного воеводу, и своего кагана. И оба раза немалой крови хазарам стоили. В первый раз угров пришлось хазарским вятшим на помощь призвать, во второй — уже и печенегов. Тогда-то и резню иудейскому кагалу такую учинили, что не просто так бежали они в любую дыру, хотя бы даже и в этот Самбат. Знает кошка заморская, чьё мясо съесть пыталась! К хазарам с тех пор больше носу не кажут, но здесь — снова за старое приняться норовят. Ещё хёльгу Ингвару свою иудейку сватали, да только дурак он был, что ли, из-за них опять собачиться с хазарами, да самому ещё под их дудку плясать? В чём-то дурак он был изрядный, но только не в этом! Свежа была в памяти та вторая хазарская смута, и для своих детей с внуками Ингвар такой судьбы не хотел. Пытались они и Свентислейфа тоже на иудейке женить, но и его отцовская старшая дружина вразумила. Так же и Эрибулла от такой беды старательно ограждают. Наложницу — возьми и от них, если хочешь, но только не жену! Учёные уже, знаем. Сразу за Итиль-рекой теперь гузы какие-то кочуют, которые и выдавили оттуда печенегов, Так хазарские купцы шутят, что если опять иудеев впустить к себе — гузов этих придётся потом тогда на помощь звать.
Обсудив самбатовских иудеев и посмеявшись с шуток, старшая дружина вновь вернулась к обсуждению насущного. Если у хана Илдея союз с уличами, то союз русов с ханом Буряком его нейтрализует. Не станут они воевать друг с другом, а значит, оба и от участия в войне уклонятся. Не будет печенежской конницы ни у тех, ни у других. Гридни куявской дружины в чистом поле любое пешее ополчение одолеют — не тягаться смердам сиволапым со справными гриднями. А если ещё Хаскульд с Рёгнвальдом своих гридней в помощь дадут, то с ними и вдвое легче одолеют. Да только прав ведь и Моравец — дурни они, что ли, эти вятшие уличей, чтобы в чистое поле своё сиволапое мужичьё выводить на правильную битву под удар дружинного войска? Конечно, будут всячески уклоняться, но куснуть внезапно из кустов — ни единого случая не упустят. Подумав, воеводы признали, что на месте уличей каждый из них и сам воевал бы так же. Лесовики-охотники облегчат ход лесной войны, но в корне её не переломят. Не приведёшь же их двух или трёх против одного, а уличи в своих лесах знают каждую тропку и каждый куст. Древлянская война не стёрлась ещё из памяти, а ведь у полночных уличей такие же леса, и придётся в них так же тяжко. А ведь и кое-кто из древлян к ним туда от русов ушёл, и полуденные сородичи от печенегов. Не гридни, но недавний военный опыт — имеют.
Уже на водоразделах от Роси к Синюхе или от Днепра к Мнгулу с Ингульцом это начнётся, а что дальше будет, когда к тамошним уличам подтянется и подмога? Тяжко будет уже и водоразделы эти завоёвывать, людишек местных примучивая. А ведь на этом дело не кончится, на этом оно только начнётся. Хоть и не нужен Руси порожистый закат в полночной части, будут наседать уличи и оттуда, отвлекая на себя немалую часть войска. А ведь надо же будет двигаться вдоль рек и дальше на полдень. Там-то дальше и полегче должно стать — леса вдоль рек поуже, редколесные и степные водоразделы пошире. Узкий лес прочесать своими лесовиками уже можно, выгоняя уличей на открытое место под удар дружины. Но туда для этого дойти ещё надо, а легко ли дойти, когда жалят из-за каждого куста? И какими силами, когда часть их на закат отвлечена? Получаются ведь, что вместо сжатого кулака действовать будет растопыренная пятерня. Ну а много ли навоюешь такой растопыренной пятернёй? И чем растянутее она, чем растопыреннее, тем чаще и больнее её будут жалить в самые уязвимые места.
Впрочем, предложил Моравец и дельный способ, как к большим правильным битвам уличей принуждать. Это раззадорить их не выйдет, если не дураки, но принудить можно. Полуденных уличей печенеги давно уже из не укреплённых весей в укреплённые городища позагоняли. У полуночных, которых русы первых примучивать начнут, до этого ещё не дошло. Но по тропам и колеям возов разве трудно городище ближайшее найти? За весь уличи биться насмерть не будут, ценного там мало, и оставить её не так жалко, но за родовое городище встанут всем родом. Одни в осаду сядут, другие в лесу укроются, дабы часто и больно жалить оттуда осаждающих. И при долгой осаде — заставили бы снять её и отойти восвояси. Да только не будет долгой осады, а будет обстрел городища каменьями, да огненными снарядами из камнемётов. И придётся тогда уличам сдаваться русам или на бой выходить, честный и открытый, в котором дружинные гридни их всегда побьют. Всей силой на один ближайший род и тех, кто придёт к нему на подмогу, потом на следующий, и так один за другим, городище за городищем, пока сила солому не сломит.
Да, это увеличивает, конечно, обоз. Чтобы меньше страдать от укусов лесных стрелков, нужно будет везти с собой готовые разобранные камнемёты, чтобы собирать их быстро из готовых частей, а не строить из только что срубленных на месте лесин. Больше лодий понадобится, больше грузов в них, а возов ещё не будет, как и дорог для них, и всё придётся тащить волоком, и ничего не подвезёшь и не перетащишь туда загодя, поскольку нападать нужно будет внезапно. В это лето уже не успеть, по весне придётся, когда сойдёт лёд на реках, но к тому дню всё уже должно быть изготовлено. А за это лето разве только пути через водоразделы разведать, послав туда гридней и отроков с мелкими торговцами на малых однодерёвках с каким-нибудь немудрёным, но ходовым товаром. И без разницы, что они там наторгуют, главное — пути разведать, по которым весной двинется войско.
