Графиня Суровая

Казалось бы, просто выпрыгнуть на станции и попросить чашку горячего сбитня? Но барыня никогда не забывала за нее поблагодарить. И поинтересоваться, как себя чувствуют ее люди, и приказать, чтобы им тоже налили горячего... да кто о них думает?

Барыня — думала.*

*— не преувеличение. Почитайте того же Пушкина. Дворяне, да, а вот крепостные у него описаны, как предмет мебели. И их состояние никого особо не интересует. Не в упрек поэту, тогда это было нормой. Прим. авт.

Не о лошадях, о людях.

И летела карета, и клубилась белая пыль, и менялись лошади на станциях, барыня не стеснялась заплатить чуточку побольше, ей надо было — быстро! Да и тот же Тимофей, оглядевшись, принялся договариваться. Там словечко, тут копеечка, здесь гривенник, вот и лошади нашлись. И не самые плохие.

Двигались они быстро.

Барыня не спорила, не ругалась, повторяла раз за разом французские слова за Дашей, и скрипела зубами на очередном ухабе.

Просто так?

У барыня была цель. А вот какая?

Что ее понесло во Францию?

Даша понимала, что скоро все это узнает. А пока...

Пока у вас, барыня, произношение опять не ладится. Je ne veux pas это не 'вью па', а 'вё па'. Давайте еще раз повторим. Же на(н) вё па...

* * *

Санкт-Петербург. Шестое ноября.

Варя выехала из Москвы первого числа, и шестого уже смотрела на Питер-град! Хотя что тут увидишь, вот так, проездом?

Да ничего!

Домишки и дома, далеко еще городу до того самого великолепия, да и не поехала Варя в город. Расположились в одном из трактиров на окраине, заняли три комнаты. Одну для Вари и Даши, вторую для трех отставников, третью для сопровождающих ее людей. Папенька, чтобы ему не хворать, отправил с Варей того же Матвея, и еще трех дворовых. Степку, Игнатку и Архипа. Все трое молодые, крепкие, Игнатка и Архип отлично управляются с лошадями и могут починить что угодно, в дороге — незаменимые люди. Матвей и Степан, скорее, охрана. Матвей косился на отставников, те смотрели равнодушно. У них свое дело, вот и все тут.

Варя приглядывала, чтобы не вздумали задираться. Все ж эти вольные, те крепостные, все мужики крепкие, с характерами... ей в дороге склоки не нужны.

Перекусили хлебом, сыром и горячим сбитнем, и улеглись спать.

Наутро — опять в дорогу. Благо, подорожная была с собой. А если кто-то и сомневался в ее качестве... Варя готова была ласково улыбнуться, и не менее ласково положить рядышком серебряный рубль. На рубль ведь смотреть приятнее, правда?

С утра Варя позвала к себе крепостных. Мужчины стояли в комнате, смотрели на барыню хмуро, ничего хорошего не ожидали.

— Дальше я поеду одна, — четко сказала Варя. — Со своими людьми. Вы останетесь здесь и будете меня ждать здесь. Денег оставлю.

Много чего она ожидала, но не категорическое: 'нет'.

Выглядело это от Матвея так, словно скала заговорила.

— Нет? — удивленно поглядела Варя.

— Нет, барыня. Я вас одну не отпущу. Хоть что делайте...

Варя даже рот раскрыла. Услышать возражения от Матвея? Более того, от крепостного?

В эту эпоху подобное было, как заговоривший табурет. Или кусающийся шкаф.

— Ты так один думаешь?

— Я и Игнат, барыня.

— А Степан и Архип? Будете меня тут ждать? — быстро собралась Варя.

— Как прикажете, барыня.

— Тогда вы двое выйдите. А Матвей и Игнат — останьтесь, — кивнула Варя. И когда закрылась дверь, в упор поглядела на Матвея. — Объяснения будут?

Матвей пожал плечами.

— Не отпущу я вас одну, барыня. С этими... невесть кем.

— Я не одна, со мной Даша.

— И ее не след бы тащить.

— Твои предложения? — Варя говорила коротко, жестко.

— Мы с вами едем, барыня.

— А потом о моих делах и отец узнает, и муж? Мне еще соглядатаев не хватало!

Матвей посмотрел в красный угол, перекрестился.

— Крест поцелую, что молчать буду. И Игнатка тоже, мне он рОдный.

Ага, вот что-то и проясняется. Матвей и Игнат родственники, и младший тянется за старшим. А коновод в их паре — Матвей, кто б сомневался.

— Игнат, выйди. — И уже Матвею. — Почему?

Матвей посмотрел в угол. Вздохнул.

— Почему? Или оставлю тут, что хочешь делай!

Несколько минут Матвей молчал. Варя видела, что он думает, старается что-то сказать, явно борется с собой, ну же...

— Мать моя... вот, как Ду... Даша. Только отослали меня в деревню, я ее лет шесть не видел. Потом и ее отослали, когда барину надоела.

— Моему отцу?

Матвей посмотрел в сторону. А, чего тут спрашивать, и так примерно понятно.

— Ты мне единокровный брат получаешься?

— Вы барыня, я крепостной.

— Поможешь мне — свободным будешь. Хочешь?

Варя не колебалась, но ответ удивил.

— Не хочу. Поклянитесь, что меня и семью мою к себе заберете, тогда служить стану.

— Почему вдруг так?

Матвей отвел глаза.

— Барин, Иван Андреевич... сколько ему еще остается? Сколько Бог даст?

— Потом все к брату моему перейдет, — согласилась Варя. — старший не женат пока, может, к младшему, к Ваньке.

— Когда я маленький был, в имении, он меня утопить хотел, как щенка беспородного. И мать мою...

Варя медленно прикрыла глаза.

И такое случается. Да, баре часто плодили детей от холопок, и были в этих детях вольны. Хочешь — запиши крепостным, никто и слова не скажет, и попадет он в полное владение своего единокровного братика. А уж как тот оттопчется, Бог весть, особенно если папенька предпочитал вместо маменьки в постель крестьянскую девку таскать?

— Слово даю, — выговорила она. — Возвращаемся, и я твою семью у отца заберу. Всю.

Матвей облегченно выдохнул.

— Тогда и я вам служить клянусь. Отсюда — и до самой смерти.

Так и поехали. Трое отставников, Матвей с Игнатом и Варя с Дашей.

* * *

Рига. Одиннадцатое ноября.

Снег, мелкая крупка, противная промозглость, которая заметает в возок, колет щеки, щиплет нос... кибитка — это такое сомнительное удовольствие, что Варе приходилось выходить разминаться чуть не каждый час. Но зато и лошади отдыхали.

Красиво в песне поется про ямщиков и кибитки?

Шикарно, но кто знает, что с рессорами у нее беда, что чувствуешь все неровности дороги, что даже сидеть в ней... можно, но лучше не надо, она низенькая, так, что лежа — это лучший вариант путешествия. Только заснуть не получается, потому что трясет немилосердно. Еще и деньги платить за то, чтобы это угробище ехало по дороге. Да-да, привет всем, кто недоволен дорогами платными! Это началось еще при Петре Первом, и попробуй, не заплати! А может, и раньше было, Варя не знала.

Дорога — это тоже жуть. До асфальта остались века и века, так что мостят ее в зависимости от совести губернатора. К примеру, бревнами. А на бревна валят хворост, фашины, и засыпают песком. Как по такому ехать — прикиньте сами. Где-то жерди, где-то крупный булыжник... как скачет по нему кибитка? О, восхитительно! Не будь Варя одета в шесть одежек, была б она вся в синяках.

В двадцать первом веке есть такие шикарные штуки — виброплатформы. Ты на ней стоишь, а она тебя вибрирует, и ты при этом, вроде бы, худеешь. Так вот — жалкая профанация!

Так, как вас трясет в кибитке, вас не растрясет даже на самой шикарной платформе. *

*— кстати — не худеешь. Особенно если заедать вибрацию плюшками. Прим. авт.

Солдаты ко всему относились спокойнее, им-то этот путь приходилось пешком преодолевать, да в любую погоду, и похуже видали. А тут... везут? Ну так и ладно!

На почтовых станциях часто встречались немцы. Варя пробовала поговорить с ними по-немецки, но понимали они друг друга отвратительно. Да вообще никак не понимали. Хотя произношение у нее... ах, не стоит о грустном!*

*— даже без произношения. Единой Германии тогда не было, была куча княжеств, и выговор везде отличался. И сильно. Прим. авт.

Варя старалась поглядывать по сторонам, но сельская местность — она и есть сельская. Избы, кое-где церкви, каменных строений единицы, все больше из дерева, часто в одном доме содержится и скотина. То есть дом поделен на две части, в одной половине живет семья, в другой — хлев. Запах?

Просто сногсшибательно!

Так что ночевать Варя предложила по возможности под открытым небом. Лучше спать в кибитке у костра, чем вот это все.

Ах да!

Тараканов особо в корчмах нет, а вот вши, клопы и блохи присутствуют. Как ни шпарь кипятком, как ни борись с гадкой тварью, но подцепишь обязательно. И это при том, что в Российской Империи непросвещенные крестьяне и горожане стараются раз в неделю сходить в баню.

Что творится в просвещенной Европе, Варя даже представлять боялась. *

*— чистая правда. Прим. авт.

Сама Рига производила впечатление портового города. На реке корабли, народ самый разный, разговаривают на разных языках, Варя, кажется, слышала и французский, и русский, и какое-то из германских наречий. Дома тоже где деревянные, где каменные.

Остановились в достаточно приличной корчме, во всяком случае, платяных зверей там не было. Искупались от души в бане, поели свежей горячей пищи. Варя с удивлением увидела в тарелке борщ.

Дома у князя Прозоровского его не готовили — князь по какой-то причине не любил это блюдо, а в трактире варили. Так что Варя с огромным удовольствием навернула тарелочку. Сметаны не хватало, но что уж привередничать, и так слопает, не... ох, как раз и барыня! Так что — две тарелочки!

Поели, поспали, и тронулись далее.

В Курляндию.

* * *

Граница заставила задохнуться от смеха.

Рогатка перегораживает дорогу, рядом с рогаткой стоит домик, вот и вся таможня. Кому расскажи! Обойти такое — легко! В крайнем случае, если уж так хочется нарушить закон — придавить таможенников и спокойно ехать дальше. Никто ничего и не поймет.

Варя вышла из кибитки и направилась в дом. На крыльце ее встретил мужчина лет двадцати — двадцати пяти, в мундире... Варя так и не поняла бы, в каком он чине. Сам отрекомендовался — майор Головин.

Варя кивнула, назвала себя, и подала подорожную. Майор привычно взял ее, читал он легко, без усилий. Кажется, ему было интересно, но спрашивать впрямую он не решался. Предложил подогретого вина, получил вежливый отказ и перешел к делу.

— Позвольте осмотреть ваш багаж, ваше сиятельство.

Варя кивнула в сторону двери.

— Прошу, майор.

Осмотр длился недолго и кажется, майор был удивлен.

Кибитка?

Но карета была дороже, да и к чему? Вещи Варя с собой почти никакие не брала, взяла то, что пригодится в дороге. Даже сейчас на ней была 'обманка'. А именно — широкое платье до пола. Такое тяжелое, бархатное. Длинные рукава, какая-то вышивка... Варе было наплевать! Главное — то, что было ПОД платьем.

Под платьем были пододеты двое штанов, обычные и теплые. Теплые же сапоги на двое носок. Вязаная безрукавка из шерсти, рубашка, еще одна кофта, но с рукавами.

Вид капусты?

А кого тут Варе обольщать? Свое здоровье дороже любых понтов, на том и стоим. А что у майора глаза круглые... да плевать!

Зато она едет достаточно дешево и быстро!

Если на то пошло, женщина, которая едет куда-то по своим делам, в это время уже редкость! Но у Вари нет выбора! Итак — вперед!

* * *

Польша.

Семнадцатое ноября.

— Русские — самый подлый народ на свете!

— А также они ленивые и работать не желают!

— И бунтовать они вечно склонны.

Варя покоилась на двух мужчин, которые во всеуслышание обсуждали русских. Первая мысль была — петухи.

Варя в дороге. Она одета нарочито просто, у нее есть с собой четыре платья-обманки, которые она и меняет, чтобы не выглядеть уж вовсе замарашкой, ну и штаны, рубашки, теплые вещи.

Эти же...

На улице осень, слякоть, грязи по колено, но на них что-то такое... а, вспомнила! Туфли, чулки и кюлоты! Забавный факт. Варя еще смеялась в свое время на истории моды. Чулки нынче дороги, считай, если человек их надел, у него есть нескромные деньги. Так что богатые носят чулки и кюлоты, а бедные их себе позволить не могут. Отсюда и возникли санкюлоты. То есть мужчины, которые носили длинные штаны.

На туфлях — пряжки. Большие, золотые.

Кюлоты, кстати, в цвет костюма. Обычно их носят черные, но эти двое носили один малиновые, как и камзол, а второй хоть и черные, но так богато расшитые золотом, что Варя даже удивилась. И как ему не натирает? Жилеты тоже богато расшиты, и кафтаны...

— Поляки, — шепнула Даша.

Варя тут же отключила мозг.

Если кто думает, что поляки в те времена любили русских — увы! И не любили, и не собирались, и вроде как, еще и бунтовали... Варя как-то читала или слышала, что 'Полонез' Огинского был как раз им написан в Париже, что ли?

После того, как поляка выпнули с родины за бунт. *

*— Варя не совсем точна, но принцип тот. Бунтовал, сбежал, написал 'Прощание с родиной', тот самый полонез, потом уже, при Александре переобулся и вернулся. Это очень приблизительно, полная биография намного интереснее. Прим. авт.

Ну а раз так — чего их слушать? Хорошего они ничего не скажут, а все остальное... Варя свою родину любила. Так что молча слушать гадости не станет, а ввязываться в драку... нет, не стоит! Здесь их территория.

Лучше потом, когда у нее будут деньги, она иначе разберется с этой ситуацией.

Хотя...

Варя не удержалась от усмешки.

Кажется, какие-то из польских восстаний как раз Суворов и подавлял? Точно, гонял он поляков! Так что... может, и этих?

— Pardon...

Варя и Даша, уплетая за обе щеки, и не заметили, как один из поляков встал и приблизился. И смотрел он на Дашу, кстати! Понять пана можно, даже несмотря на долгую поездку, выглядела Даша прелестно. Вот что значит — юность. Румянец, каштановые кудри, глаза горят... синее платье-обманка шло ей невероятно! Даша сначала сомневалась, стоит ли такое надевать, но потом согласилась, что это весьма удобно. И тепло, и движений не стесняет.

Варя толкнула ее под столом ногой, и Даша бойко ответила на том же наречии лягушатников.

— Что вам угодно, милорд?

— Позволят ли очаровательные мать и дочь составить компанию...

Варя едва не хихикнула. Дашу приняли за ее дочь... ох! А ей тут и правда за тридцать! После того, как она похудела и морщинки, кстати, видны стали. Время нужно, чтобы кожа в норму пришла. А тут еще путешествие... ей тяжело, вот она и выглядит старше. А Дашу такими мелочами не сломить.

Даша растерялась, но Варя пнула ее еще раз, и ответила уже сама. Медленно выговаривая слова на неудобном французском. Даром они, что ли, уже два месяца занимаются?

— Мы русские, милорд.

Поляк откровенно опешил.

— Простите...

— И как любому порядочному человеку, нам неприятно слушать ваши высказывания о русских, — жестко, уже на русском ответила Варя.

Поляк вспыхнул.

Кто знает, что бы он сказал, или сделал, но рядом воздвигся Матвей. Размером так, в полтора поляка. Оглядел щеголя снизу вверх и вежливо, уже Варе.

— Ваше сиятельство, экипаж подан.

Поляк развернулся — и свалил, не прощаясь.

— И мы еще боремся за почетное звание дома высокой культуры быта, — протянула Варя. — Спасибо, Матвей.