Выбор принца

— Знаешь... — начал он, и его голос принял задумчивые, почти мечтательные нотки. — Когда я был маленьким, у меня была любимая игрушка. Деревянный свисток. Я его потерял. И плакал. Был ли мой плач "побочным программным продуктом"? Или это была реакция мальчика, который любил свою игрушку?

Канцлер нервно дернулся. Дипломат в костюме сохранял невозмутимость. Хранительница смотрела на Аннита, словно на внезапно заговоривший микроскоп.

— Сентиментальность — еще один сбой в программе, — произнесла она. — Индуцированная привязанностью к объекту Тайрон Охэйо. Мы можем это исправить. Вместе с Ядром вы обретете чистоту цели. Станете тем, кем должны были стать — мостом между эпохами. Правителем, лишенным слабостей. Богом в человеческой оболочке.

Аннит задумчиво потер подбородок.

— Богом? Звучит утомительно. А я, знаете ли, очень люблю поспать. И ненавижу, когда мне лгут. — Он наклонился вперед, положив локти на стол. — Вот, например, вы лжете прямо сейчас. Вам не нужен бог. Вам нужен демон в клетке. Демон, которому вы будете приказывать. Лично вы. Потому что богом вы считаете себя.

В зале повисла тишина.

— Я не предлагаю вам стать рабом. Вы неверно...

— Вы предлагаете мне стать ключом. Вас не интересует моя личность. Вас интересует доступ к... артефакту. А потом... — он щелкнул пальцами. — Потом "интерфейс" можно будет... переформатировать. Или просто... удалить. Ведь зачем мосту сознание?

Глаза Хранительницы сузились на долю миллиметра. Это была единственная реакция.

— Вы мыслите категориями угроз. Мы мыслим категориями эволюции.

— Эволюции?.. — Аннит усмехнулся. Он достал из кармана свой костяной гребень и начал медленно, тщательно водить им по кончикам пальцев, не глядя на него. — Знаете, что самое смешное в эволюции? Она никогда не создает идеальных существ. Она создает тех, кто умеет приспосабливаться. Вы пытались создать идеал. И получили меня. А я... — он поднял на нее взгляд, и в его зеленых глазах заплясали холодные огоньки, — ...я приспособился. К вашим тайнам. К вашим угрозам. К вашей программе самоуничтожения. И сейчас я приспосабливаюсь к вам.

Он встал, резко отодвинув стул.

— Ваше предложение, уважаемая Хранительница, нашей светлости неинтересно. Более того, оно оскорбительно. Вы приходите в мой дом, убиваете моего отца, пытаетесь убить меня, а теперь предлагаете мне "честь" стать дверной ручкой? — Он покачал головой с видом глубокого сожаления. — Нет уж. Если уж играть всерьёз, то я предпочитаю быть не инструментом в ваших руках, а... оппонентом. Просто потому, что у меня — в отличии от вас, мадам, — есть Честь. И она не позволяет мне забыть... всё это.

Дипломат в костюме наконец заговорил, его голос был гладким, как масло.

— Ваше высочество, подумайте о последствиях. Мы контролируем ситуацию на половине ваших рудников. Наши агенты в вашем правительстве...

— ...уже арестованы, — мягко закончил за него Аннит. — Как и ваши счета заморожены. А ваш "Консорциум" внесен в список террористических организаций во всех землях Империи. — Он увидел, как дрогнуло лицо дипломата. — О, не смотрите так удивленно. Пока вы изучали мои гены, я изучал ваши финансовые потоки. Скучно, знаете ли. Но очень информативно.

Хранительница поднялась. Её фигура, строгая и прямая, казалась высеченной изо льда.

— Вы отказываетесь от своего предназначения. От величайшей силы в этом мире.

— Я принимаю своё единственное предназначение — быть собой, — ответил Аннит. Он уже повернулся к выходу, но на полпути остановился, будто что-то вспомнив. — Ах да. Насчет силы... — Он обернулся и посмотрел прямо на Хранительницу. — Вы так уверены, что Странники ждали именно вас? Что их "Ядро" откликнется на ваши холодные, мертвые руки и машины? — Он прикоснулся пальцами к груди, где под тканью лежал деревянный свисток. — А что, если оно ждет живого дыхания? Сердца, которое может болеть? Ребенка, который плачет над потерянной игрушкой?

Он увидел это. Микроскопическую трещину в ее ледяной маске. Сомнение. Страх. Страх не перед ним, а перед тем, что их безупречная логика могла упустить что-то фундаментальное.

— До свидания, — сказал Аннит вежливо. — И передайте тем, кто вас послал: охота на нашу светлость объявляется закрытой. — Он сделал шаг к двери, затем снова обернулся, и на его лице расцвела та самая, беззаботно-зловещая улыбка. — Потому что теперь охотником буду я. И моя первая добыча... ваша тайна. Вся, до последней буквы.

Он вышел, не оглядываясь, оставив их в холодном, прозрачном зале. Война была объявлена открыто. Но впервые Аннит чувствовал не тяжесть угрозы, а странную, почти воздушную свободу. Он больше не защищался. Он наступал. И его оружием было не совершенство, а все его несовершенство, вся его боль, вся его человечность. И это было сильнее любой генной модификации.

Монолог Аннита после возвращения с "Аквилона" (произносит вполголоса в своей лаборатории, глядя на деревянный свисток, лежащий рядом с костяным гребнем на столе).

— Ну что ж, наша светлость... или кто бы ты ни был теперь. Устроил представление. Разбил зеркало, в которое так любил смотреться. Обнаружил, что за отражением — не глубина, а заводской номер. И что же? Испугался? Зарыдал? Возжелал мщения? (Короткая, сухая пауза). Да, пожалуй. Всего понемногу. Это... интересное чувство. Когда ярость не горячая, а ледяная. Когда боль не режет, а давит, как целлулоидная пленка на лице. Они хотели создать совершенный инструмент. А создали... вот это. Существо, которое может ненавидеть их за содеянное и одновременно презирать за их глупость. За то, что они не смогли понять простую вещь.

(Берет свисток, вертит в пальцах, не поднося к губам).

— Они дали мне гены матери. Гены деда-хранителя. Силу Севера отца. Смешали в колбе, встряхнули... и получили принца, который обожает готовить, ненавидит табачный дым и панически боится... не темноты. Одиночества. Вот их фатальная ошибка. Они думали, что страх — это уязвимость. А это — двигатель. Страх одиночества заставил меня выстроить целую сеть "Младших Подруг", завести Иннку, терпеть Лэйит... Страх быть отравленным — научил разбираться в химии. Страх быть слабым — драться и бегать. Все мои "таланты", вся моя "проницательность"... это не божественная благодать. Это паническая система выживания дефектного образца.

(Ставит свисток на стол, рядом с гребнем).

И теперь они предлагают мне стать "богом". Сменить один страх на другой? Обменять страх одиночества на страх бессмысленного бессмертия? Нет уж, благодарю покорно. Я предпочитаю свою, человеческую, патологию. Она... вкуснее. Она позволяет ценить теплый хлеб, когда за спиной смерть. Видеть страх в глазах врага и понимать, что ты живешь, а он — уже нет.

(Встает, подходит к окну, смотрит на туман над озером, где осталась станция).

Они думают, что война теперь будет за "Ядро". За силу. Идиоты. Война будет за правду. За каждую крупицу информации, которую они украли у моего отца, у моей матери, у меня. Я не буду штурмовать их крепости. Я буду заражать их сны. Каждого их агента, каждого ученого, каждого финансиста будет преследовать призрак того самого "испорченного ребенка", которого они создали. Они будут находить на столах леденцы с вкусом цианида, который тут же испарится при анализе. Их компьютеры будут играть ту самую мелодию отца в три часа ночи. Их дети в школах будут получать идеально составленные задачи по химии, ответом в которых будет формула взрывчатки, уничтожившей моего отца.

(Поворачивается, его лицо освещено холодным светом мониторов).

Я не стану тираном. Я стану... напоминанием. Призраком в машине их безупречного замысла. Каждое моё действие, каждый шаг будет отдаваться эхом в их дворцовых стенах. А я буду сидеть здесь, расчесывая эти черные, чьи-бы-то-ни-было волосы, и улыбаться. Потому что теперь я знаю правила их игры. А они... они даже не начали понимать правила моей. И первое правило, моя прелесть... (Голос становится шепотом, ледяным и ясным) ...абсолютно всё можно использовать как оружие. Даже любовь к потерянному свистку. Даже ненависть к самому себе. Особенно — ненависть к самому себе.

(Он отходит от окна, берет гребень и проводит им по волосам один раз, глядя в темное отражение в стекле).

— Забавно. Кажется, наша светлость только что приняла самое важное решение в своей жизни. Решение остаться тем, кого они так хотели исправить. Решение быть Аннитом. Со всеми его кошмарами, со всей его тошнотой, со всем его... прекрасным, невыносимым, живым страхом. Начинается новая игра. И на этот раз... я меняю фигуры на доске. Спокойной ночи, создатели. Спите хорошо. Если, конечно, сможете.

Серый монитор отражал его лицо — уже не маску, но и не хаос. Что-то среднее. Затвердевшую лаву после извержения. Аннит отложил гребень. План в его голове складывался не как военная кампания, а как симфония мести. Или терапии. Разница уже стиралась.

Он не пошел к матери. Не стал будить Лэйит. Он направился в самое тихое место дворца — зимний сад, который когда-то любила его бабка. Растения здесь давно одичали, вились по стёклам, цеплялись за каркас купола. Воздух пах сырой землёй и тлением. Здесь, среди этого полумрака и жизни-на-автопилоте, он чувствовал родство.

Его рация тихо щёлкнула. Код "Серой Тени". Не срочно. Просто информация.

Он поднёс её к уху.

— Говори.

— Заговорщики покинули Империю. Транспортная субмарина класса "Левиафан". Отбыла со станции "Аквилон" через час после вашего ухода. Курс... юго-юго-восток. К ледяным полям.

Они не стали ждать. Испугались его последних слов. Боялись, что он действительно что-то знает. Что "Ядро" откликнется не на них. Значит, в его словах была доля правды, которую он сам не осознавал до конца.

— Кто на борту?

— Опрошенные свидетели упоминают десять-двенадцать человек. Один... не человек. Похож на того, с кем вы столкнулись в лаборатории, но крупнее. И... кое-кто, похожий на лорда-канцлера. Вел себя... неадекватно. Вероятно, под сильным воздействием алкоголя или стресса.

Замкнутый круг. Канцлер снова стал их проводником. Или живым щитом.

Аннит закрыл глаза. Представил холодную, тёмную воду, сдавленные стальные переборки, ледяное дыхание кондиционеров. И среди этого — свой собственный страх, который теперь был его компасом. Они плыли туда, где всё началось. Туда, где хранилась его вторая половина, его проклятое приданое. Они думали, что опередили его.

Он открыл глаза. Его лицо в отражении стекла было спокойным. Почти умиротворённым.

— Соберите группу "Призрак". Не для атаки. Для наблюдения. Я хочу знать каждый их шаг на льду. И подготовьте "Стигийца". — "Стигиец" — его личная, крошечная, но невероятно быстрая подлодка, спрятанная в секретной док-камере под дворцом. О её существование знали три человека во вселенной. Отец построил её для крайних случаев. Случай, похоже, настал.

— Ваше высочество, это... чрезвычайно рискованно. Если они обнаружат погоню... на их подлодке наверняка есть скрытое оружие.

— Они не обнаружат, — перебил он. — Потому что мы не будем их преследовать. Мы обгоним их. — Он посмотрел на свою тень, растянувшуюся по пушистому ковру. — Они плывут по морю. А мы... мы знаем короткий путь.

Он вспомнил. Вспомнил карту, которую видел в детстве. Не ту, что была в секретном архиве. Ту, что отец нацарапал углём на столе в охотничьем домике, смеясь над его страхом перед пещерами. Подземные течения. Тёплые пещерные реки, бьющие из-под континентального шельфа и создающие полыньи во льдах. Путь, которым пользовались контрабандисты и беглецы. Путь, о котором знали только местные и... императоры, получавшие от тех самых контрабандистов дань молчанием.

Он стер с лица последние следы усталости. Адреналин был другим — чистым, острым, как лезвие бритвы. Не для бегства. Для финального прыжка.

— Перенастройте навигацию "Стигийца" на эти координаты, — он продиктовал заученную последовательность цифр. — И загрузите всё, что у нас есть по криогенике и... резонансной сонастройке. Алхимик пусть готовит свои приборы. Мы берем его с собой.

— Алхимика? Он слишком стар. Он не переживёт...

— Он пережил три дворцовых переворота и моё детство, — сухо заметил Аннит. — Справится. И ещё... — он сделал паузу, — ...найдите в архивах матери всё, что связано с ритуалами её рода. Не официальные отчёты. Дневники. Стихи. Детские считалки. Что угодно.

Он отключил рацию. План был безумен. Опередить их на день, может два. Проскользнуть в сердце льдов через подземную реку. Найти "Ядро". И что потом?.. Он не знал. Не пытался представить. Это было не главное. Главное — действовать не по их сценарию, и не по своему старому, выверенному плану. Действовать по наитию. Как живое существо, а не продукт.

Он вышел из зимнего сада, и его шаги звенели по мрамору уже с новой целью. Он зашёл в кухню, автоматически начал собирать провиант в походный рюкзак. Концентраты, шоколад, чай... Потом остановился, посмотрел на свои руки.

И добавил в рюкзак маленькую мельницу для специй и пачку корицы. На всякий случай. Если придётся ждать. Если будет время согреть чай.

Этот простой, абсурдный жест вернул ему чувство реальности. Он шёл не на смерть и не на битву. Он шёл на встречу с самим собой. С той частью, что была вшита в него против его воли. И он брал с собой не только оружие. Но и корицу. Потому что он был Аннитом. И это было его главным оружием и его главной уязвимостью. И теперь он это принимал.

Аннит в своей лаборатории, за несколько часов до отплытия. Он проверяет снаряжение, но его внимание приковано к старому монитору, на котором смонтированы кадры из его детства, из частных архивов семьи. Звук приглушен. Он смотрит на маленького себя, на отца, на мать, улыбающуюся не той придворной улыбкой, а по-настоящему. Его лицо неподвижно, но в горле стоит ком.

Иннка (входит тихо, ставит рядом с ним кружку с парящим чаем): Ты смотришь это в пятый раз.

Аннит (не отводя глаз от экрана): Пересматриваю. Ищу момент, где мать перестала смотреть мне в глаза, а начала смотреть сквозь меня. На "источник" во мне.

Иннка: И?

Аннит (делает паузу, нажимает паузу на кадре, где ему лет семь, и он, смеясь, пытается надеть корону отца себе на голову): Его нет. Он всегда смотрела на меня. Просто... её взгляд стал тяжелее. Как будто она видела не только сына, но и тень того, что внутри. И боялась за меня. Не из-за меня. За меня.

(Он выдыхает, откидывается на спинку кресла).

— Я всю жизнь думал, что её холод — отстраненность. Предательство. А это была... броня. Попытка не дать им увидеть в ней слабину. Привязанность ко мне. Любовь как точку давления.

Иннка: И теперь ты идешь туда, откуда они её увезли когда-то. В её ледяной дом.

Аннит: Не в её дом. В её склеп. В место, где заперли часть её души, чтобы вырастить из неё... меня. (Берет кружку, греет ладони). Я не хочу её "Ядро", Иннка. Я хочу... вернуть ей её тишину. Ту, что была до всех этих заговоров. Чтобы она снова могла смотреть на меня просто как на сына. Не видя в моих глазах отражения ледников.