Чаганов: Будущее

'Фабрика' — это секретный объект, строительство которого началось лет десять назад одновременно с объектом '48' в полости на глубине около 100 метров. Поговаривали, что температура породы там круглый год практически не меняется и находится где-то в районе нуля градусов. Вроде бы первоначально там планировалось создать запасную базу. По крайней мере, лунные старожилы, с которыми удалось переговорить Лобанову, утверждали, что для строительства 'Фабрики' использовались точно такие же модули, что шли на сооружение Базы на поверхности. Что в общем-то не было удивительным, так как их размер, 4 метра диаметр и 4.5 метра длина в сжатом состоянии, определялся размером обтекателя ракеты-носителя УР-700. Однако слухи о запасной базе не подтвердились — объект остался 'под зонтиком' '48'-го. И поэтому у 'лунных жителей' со временем появилась другая версия, будто бы это фабрика по производству роботов. Даже вроде были свидетели этих самых роботов...

— А что, он дело говорит, — подхватил кто-то. — Наладку оборудования 'Фабрики' делала бригада из 'Общемаша'. Обычная вахта — 24 человека. Не в скафандрах же они целый месяц сидели под землёй, так? Значит, всё необходимое для проживания там имеется.

— Верно, — из темноты донёсся другой голос, — 'Фабрика' запитывается от '48'-го, значит электричество там есть. А ещё, помните, когда мы при вспышке в убежище спускались, '48'-ой нам питание лифта включил? Следовательно, не зверь он никакой, и смерти нам не желает.

— Гадать не будем, — командир поднимается с места, — времени на это у нас не осталось. Поэтому, слушайте боевой приказ. Товарищ Громов во главе группы из шести человек на двух луноходах с минимумом запасов выдвигается к наклонному стволу входа на 'Фабрику' с задачей разведать возможность укрытия там всего состава смены в течение двух-трёх недель. Основная группа начинает подготовку кораблей и космодрома к срочному вылету на Землю. Другой её задачей является консервация Базы. Если в течение суток группе Громова по какой-либо причине не удаётся решить поставленную задачу или установить невозможность укрытия, то они должны прибыть на космодром, где ровно через двое суток начнётся последовательный старт дежурных кораблей с интервалом в один час. Время пошло.

* * *

Громов сидел впереди, справа от водителя, и смотрел сквозь толстое стекло лунохода на полярный пейзаж, медленно плывущий навстречу. Южный полюс не знал ни утра, ни вечера в земном смысле. Солнце здесь не всходило и не садилось, а всё время ползло боком вдоль горизонта, отчего тени были длинными, как шпалы, а свет — косым, жёстким, режущим. На Земле художник сказал бы, что холст испорчен: слишком мало воздуха, слишком много контраста. Здесь же эти резкие, бьющие в глаза лучи диктовали свои законы: человеческий глаз, привыкший к мягким земным полутонам, просто слеп в черных провалах и путался в расстояниях.

Он с детства любил рисовать и теперь, сам того не желая, отмечал взглядом то, что в другой обстановке наверняка попытался бы перенести на бумагу. Гребень невысокого вала справа светился матовым металлическим блеском, будто по нему провели сухой кистью с алюминиевой пудрой. Чёрные впадины между каменными складками не казались тенью — скорее прорехами в мире. Даже следы ажурных колёс головного лунохода на спечённой пыли выглядели не как колея тяжелой машины, а как небрежные штрихи углём по серому грунту.

В наушниках сухо щелкнуло, затем донёсся голос водителя:

— Приехали.

Луноход качнулся, замирая. Впереди, в косом срезе белёсого скального откоса, открылось пятно абсолютной черноты неправильной формы. Вход в наклонный ствол 'Фабрики' был обустроен настолько просто, что в первый момент казался частью земного пейзажа, неведомой силой занесённой на Луну: покосившаяся ферма сигнальной мачты выглядела как засохшее дерево, приземистый цилиндр служебного бокса — брошенной консервной банкой, а усыпанная крошкой площадка перегрузки — заброшенной грядкой. Никакой тайны — просто забытый рабочий въезд в чужие, холодные недра.

Автоматическая дрезина, встретившая разведчиков у входа мигающей строкой, на мозаичном индикаторе — 'Вам сюда' — шла по рельсам наклонного ствола плавно, увозя группу всё глубже в темноту. Единственными источниками света были редкие габаритные огни на стенах тоннеля, да тусклый экран, показывающий процентах расстояние до цели. Когда платформа замерла у конечной площадки, на полу зажглись зеленые стрелки навигационных индикаторов. Следуя за их мерным миганием, группа миновала герметичный тамбур-шлюз и вышла в коридор, правая стена которого была прозрачной.

Разведчики застыли, поражённые открывшимся видом — мириады разноцветных огней переливались за стеклом, образуя причудливые узоры. Громов остановился так резко, что кто-то шедший сзади за ним глухо стукнулся о жёсткий короб его ранца.

— Что за ... — вырвались у него.

На то, что первоначально это был сборочный цех машиностроительного завода, указывало многое. Несколько рядов широких стеллажей, монтажных столов с паяльными станциями, микроскопами, и вытяжкой. На крайнем столе надпись — 'Не работай без заземления', выведенные по трафарету масляной краской, где последнее слово было зачёркнуто, а поверх выведено — 'залунения'. Всё это образовывало остов привычного земного производства. Но меж этих железных рёбер уже проросло нечто другое. Все проходы были заняты пучками толстых медных тепловых труб, уходивших глубоко в скалу для сброса тепла. 'Стеллажи' оказались лазерными 3D-принтерами, слепящими глаз изумрудными вспышками. 'Вытяжки' — свисающими с потолка контейнерами откуда на мгновение выстреливались миниатюрные многозвенные манипуляторы, которые, выполнив свою функцию, исчезали обратно. Между 'столами' под каменным сводом бесшумно скользили плоские каретки уносящие в никуда и приносящие ниоткуда все новые и новые 'детали', разные по размеру, форме и содержимому. Ни начала, ни конца этого движения человеческий глаз уловить не мог. Земное железо здесь больше не работало — оно служило каркасом для новой, непонятной жизни 'Фабрики'. И сильнее всего это чувствовалось не глазами, а телом: цех был почти беззвучен, но по подошвам скафандров разведчиков шла слабая дрожь, задавая новый ритм спутнику Земли. Громов с минуту смотрел сквозь стекло, безуспешно пытаясь уловить логику происходящего.

— Пошли, — спохватился он. — Будет ещё время посмотреть.

Зелёные стрелки индикаторов повели их дальше по галерее, мимо глухих дверей с выцветшими номерами цеховых служб и старых аварийных шкафов противопожарной защиты.

За тяжелой гермодверью с полустертой надписью мелом 'Бытовка' цех оборвался сразу, будто его отрезали гильотиной. Изгиб стен коридора выдавал цилиндрическую форму жилого отсека, собранного из знакомых типовых элементов: плавные стыки серых панелей, утопленные в потолок матовые светильники, круглые межотсечные люки с кремальерами затворов и сервисные лючки у самого пола. Не времянка, не убежище на скорую руку — стандартный лунный жилой блок.

Громов остановился. После почти беззвучного, пугающе чужого цеха это внезапное, будничное сходство с Базой подействовало сильнее любой космической экзотики.

Он подошёл к климатическому шкафу, у которого уже колдовал приборист, и положил ему руку на плечо.

— Давление семьсот десять, — сказал, быстро пробегая глазами строки. — Кислород — девятнадцать и восемь десятых. Азот — почти норма, чуть пересушен. Аргон в пределах фона. Углекислота низкая. Следов технологической смеси нет. Вода есть. Рециркуляция живая. Фильтры не новые, но на месяц хватит. Жить можно.

— Температура? — спросил Громов.

— Плюс семнадцать. Если поднять на градус-два и прогнать фильтры по полному циклу, можно будет заводить людей.

Громов пошёл дальше. Шесть кают по четыре койки в каждой, кают-компания, медицинский блок, изолятор для больных, холодильник с пайками, два туалета и душевая. Всё на месте. Всё в рабочем состоянии. Будто вахта вышла отсюда ненадолго и должна была скоро вернуться.

Громов распахнул ещё один полупустой шкаф. Внутри лежали запаянные комплекты белья, аптечки, запасные маски, упаковки сухого пайка. Если немного ужаться, то и на месяц хватит.

Он вернулся в кают-компанию, откинул шлем скафандра и вдохнул полной грудью.

Обступившие разведчики сделали то же самое.

Неожиданно зазвонил телефон местной проводной связи. Громов подошёл к пульту и снял трубку.

— Громов слушает.

— Лобанов слушает.

Ответили они одновременно и замолчали, поняв, что кто-то третий подключился к местным телефонам, установил между ними связь и послал им обоим вызов.

* * *

Андрей работал в темноте, если не считать ядовито-зелёного сияния, которое пузатый дисплей старой ОГАС отбрасывал на его лицо. Пальцы летали по пожелтевшим клавишам, выбивая сухую, ровную дробь. За спиной тихо зашуршал халат — Лика устроилась рядом на стуле, подтянув колени к подбородку.

— А что ты делаешь? — негромко спросила она.

— Прорубаю окно в мир, — Андрей с улыбкой повернулся к ней. — Понимаешь, Лика, ОГАС — это колоссальная штука. На ней держится вся страна: от поставок хлеба в магазины до распределения электроэнергии на заводах. ГКЧП заблокировал только 'верхний слой' — электронные референдумы и открытую почту. Но саму систему они отключить не могут, иначе вся экономика встанет.

— Так работа с людьми — это же самое главное, — замотала головой девушка, — не станки же ты будешь агитировать.

— Не станки, — кивнул он, — но через сеть экономическую сеть ОГАС можно достучаться и до людей. Смотри, ОГАС — сеть сетей. Чтобы сети могли общаться друг с другом в них имеются шлюзы...

— Шлюзы? — сморщила носик Лика.

— Представь себе, что в одной сети говорят на на русском, а в другой — на китайском. Шлюз — это 'черный ящик', который переводит с китайского на русский, чтобы сети стали понимать друг друга. Вот сейчас я пытаюсь запрограммировать шлюз так, чтобы он стал переводить с диагностического на русский. Наш мессенджер — это небольшая программа. Она проскакивает через этот шлюз, разбивает текст на мелкие пакеты и маскирует их под обычные отчеты о диагностике серверов Курчатовского института. В потоке миллионов сообщений ОГАС эти пакеты растворятся как капля воды в океане. Они добегут до своих адресатов, соберутся в единое целое в оперативной памяти их терминалов — и у нас появится свой чистый, невидимый канал связи.

— Чистый? — заёрзала на стуле Лика. — А как же та метка Бирюкова, про которую ты говорил?

— С ней я уже разобрался. Бирюков зашил цифровой водяной знак в самую глубину системы, в программу, которая строит информационные пакеты. Если бы я просто запустил мессенджер, Бирюков сразу бы увидел, из каких шлюзов ОГАС идут эти пакеты. Он бы увидел все адреса и отправителя, и получателя.

Андрей щелкнул тумблером на боковой панели:

— Так вот, я написал программу-фильтр. Теперь, когда мой мессенджер шлет реальные сообщения, она вырезает метку Бирюкова. Сейчас для Бирюкова этот трафик выглядит как стандартный фоновый шум. А чтобы он ничего не заподозрил, ложную метку я привязал к удаленному узлу связи Бирюлёво. Пусть он думает, что компьютер работает там. Нам нужно выиграть время, отладка такой программы — дело не одного часа.

— Послушай, Андрей... — тихо произнесла она. — Ты откуда всё это знаешь? Вас там в вашем закрытом Североуральске что с пеленок кибернетикой кормят?

Андрей наконец оторвался от экрана и весело посмотрел на нее:

— Почти. Североуральск — город особый, оборонный. У нас там открыты закрытые филиалы ведущих вузов страны. Из-за секретности проектов лучшие специалисты Союза читали нам лекции и вели практику прямо в лабораториях НИИ. Нас с детства учили работать с архитектурой ОГАС.

Он снова повернулся к клавиатуре, и его лицо мгновенно посерьезнело.

— Кстати, смотри, — экран обновился, открывая скрытую, пассивную вкладку перехвата данных, — пока я выковыривал маркер Бирюкова, нашёлся в его коде скрытый порт. Он двусторонний. Бирюков оставил шлюз для связи со своими людьми. Они шифруют трафик старым алгоритмом ОГАС, поэтому я могу их читать...

Лика взвилась со стула так стремительно, будто в ней распрямилась сжатая до предела пружина. Наступив на полу халата, она оставила его позади, как змея старую кожу. Андрей только успел оторваться от клавиатуры — она уже была рядом.

Стул под ним заскрипел, когда он отшатнулся назад. Лика не дала ему ни отступить, ни опомниться. Одним быстрым, хищным движением перекинула ногу через его колени и опустилась сверху — лицом к лицу.

Андрей застыл.

Он смотрел на неё снизу вверх, широко раскрыв глаза, и в этом ступоре было всё сразу: желание, испуг, счастье, неверие. Она сидела на нём, торжествуя, прижав его бёдра своими, и от этого простого, бесстыдного ощущения у него перехватило дыхание.

Лика нетерпеливо передёрнула плечами.

Это и добило его окончательно.

Руки Андрея рванулись к её талии. Он притянул её к себе жадно, резко, без всякой осторожности, и сразу начал целовать — неумело, торопливо, почти лихорадочно. Щёку. Скулу. Висок. Угол рта. Снова щёку. Словно не мог насытиться тем, что она наконец здесь, на нём, в его руках, а не по другую сторону комнаты, не за своим привычным смехом, не за вызывающей болтовнёй. Лика тихо втянула воздух сквозь зубы и обеими руками обхватила его голову. На секунду заставила остановиться, подняла его лицо и сама поцеловала его в губы — жёстко, в упор, с голодной яростью. Андрей ответил так же сразу, так же без оглядки. Стул под ними опасно накренился.

Лика оторвалась от его губ, только чтобы перевести дыхание.

— Так лучше, — прошептала она. — А то сидишь, как монах у иконы. Он коротко, хрипло рассмеялся — и тут же снова потянулся к ней. Теперь уже иначе. Не вслепую. Его ладони скользнули по её спине вверх и вниз, будто он хотел убедиться, что всё это не сон. Лика вздрогнула, прикусила губу и тихо застонала.

Шаги в коридоре они не услышали.

Дверь скрипнула, появилась мать. И замерла.

Лика, заметив её затаила дыхание, с блестящими глазами и припухшими губами. Её руки всё ещё лежали на плечах Андрея. Она не отводила взгляда.

Мать смотрела на них несколько секунд. Потом медленно отступила назад.

Дверь закрылась.

Лика с облегчением выдохнула.

Андрей ничего не заметил. Он лишь сильнее притянул её к себе.

Москва, Антипьевский переулок, дом 2.

Генеральный штаб.

23 ноября 1988 года. 11:00.

— Здравия желаю, товарищ Шеин, вас ожидают, — в приёмной начальника Генерального штаба из-за стола поднялся адъютант.

'У себя ожидают, — стиснул зубы он, — а встретить послали какого-то полковника.'

Шеин коротко кивнул и прошёл мимо в распахнувшуюся дверь.

Кабинет НГШ был ярко освещён жёстким верхним светом. Большой дубовый письменный стол. На нём ни одной лишней вещи, сувенира или фотографии. Рядом, образуя букву 'Т' — пустой длинный стол для заседаний со стеклянным графином и стаканами. За ним друг напротив друга два маршала с мрачными лицами. Увидев входящего гостя, они неспешно поднимаются.