...Когда река впереди разделилась на два рукава и эти рукава — слева-справа — нырнули под стену по краям ворот с надписью над ними на двух языках "Исправительная Межимперская Колония Меркурий", мы остановились. И переглянулись — пятеро егерей, по очереди, как будто искра пробежала.

Ланс-капрал Сергей Мазурук.

Ланс-капрал Лоуренс Бейкер.

Капрал Вильфрид Загер.

Капрал Ян Кмитиц.

И я, сержант Вадим Гриднев.

За этими воротами мы были номерами. Обезличками. Мы все помнили свои номера.

Мы их всю жизнь будем помнить.

Мы снова посмотрели друг на друга, поправили парадку, береты — чтобы уж не просто так... а что "просто так" — никто из нас не смог бы ответить, спроси нас кто-то. Потом я скомандовал — наверное, последний раз используя своё старшинство по званию в нашей группе:

— Шагом марш, волки...

...Конечно, нас видели в камеры внешнего наблюдения. Но нас никто не встречал — кроме кивнувшего дежурного на проходной. А двери открывались словно по волшебству до самого кабинета директора. И я не удивился, когда увидел, что это всё тот же Парчинетти. Только погоны у него были уже тайного советника. И голова — совсем седая, а ведь, когда мы уезжали, седина только пробивалась в чёрных волосах итальянца.

Мы щёлкнули каблуками, подтянулись — синхронно и не сговариваясь. Это уже въелось в плоть и кровь. Но дальше оставалось только глупо молчать, ведь мы не договорились, кто и что будет объяснять. Мы не знали даже, как нам представляться.

Мы не знали даже, кто мы сейчас такие есть.

Но, очевидно, Парчинетти нас помнил. Нет, не то, что мы были и что сделали — а именно нас, в лицо. И я подумал с ужасом и восторгом: а ведь он помнит не только нас, он всех помнит, всех, прошедших через Меркурий. И он - он... болеет за нас?! За всех?!

А он посмотрел на каждого по очереди и сказал очень спокойно и обыденно:

— Придётся подождать минут десять. Я разблокирую ваши УУЛ — насколько мне помнится, у вас у всех они были? — и верну их вам.

Я пошатнулся. Мы все пошатнулись, весь наш короткий и привычно-прочный строй. Словно из дальней дали или сквозь воду донёсся до меня то ли вскрик, то ли всхлип, то ли стон Янки Кмитица:

— И... что?!

— Потом получите в бухгалтерии чеки и карточки — и можете быть свободны, — сказал Парчинетти. садясь за компьютер. — Вы прошли реабилитационный курс и его прохождение заверено вашей жизнью.

Потом он улыбнулся нам. И сказал:

— Тут почти никого нет. Человек пятнадцать, не больше, прибыло за все эти три года. А из ваших уже вернулось семеро; теперь вот вы. Может быть, и ещё кто-то будет. Но в любом случае наказания сняты для всех, кто ушёл тогда — и с силой повторил: — Для всех.

Защёлкал компьютер...

...и тогда случилось невозможное. Непредставимое.

Мы заплакали.

Руки Парчинетти замерли над клавиатурой. Он поднял на нас глаза. Губы директора задрожали, но он сказал спокойно:

— Не надо, не надо. Мужчины не плачут.

Но мы плакали. Потому что точно знали, что это мальчишки не плачут. Вот только мы давно уже не были мальчишками.

А мужчины — мужчины иногда плачут. И им не стыдно, ведь они — мужчины.

ВАДИМ ГРИДНЕВ, 18 ЛЕТ.

1 г. Галактической Эры.

Планета Земля.

Первая годовщина Победы.

Одетый в форму Гражданского Транспортного Корпуса — серо-стальные брюки и френч с серебряным крылатым колесом на рукаве и погонами стажёра на плечах — юноша медленно шёл по Улице Фонарщиков — под зелёными деревьями раннего лета.

Само по себе это не было удивительно, как не могла никого удивить и короткая колодка военных наград над нагрудным карманом парадного френча. На вид ему было лет 18-20 и это значило, что он скорей всего — из "22-х", из тех, кто в 13-14 лет в самый страшный военный год закрыл собою Землю, не дожидаясь призыва. Из тех, которые безоглядно и без сомнений меняли свои короткие светлые жизни и непрожитое манящее будущее — на общую Победу.

Из тех, кто победил.

Их было много вокруг, таких юношей. И то, что их не носят на каждом шагу на руках, могло бы показаться стороннему наблюдателю оскорбительным равнодушием. Впрочем, они сами на такое и не претендовали — и смущались, если такое случалось, а случалось такое, правду сказать, нередко даже сейчас, через год после Победы. И ещё они смущались надевать военную форму и носить награды — всё-то казалось им, что они такого не заслужили, ведь "мы ничего особенного не сделали...".

Да что там, они и правда так думали. И, видимо, этого юношу ждала какая-то важная встреча, раз он шёл с наградами на гражданской форме.

Скорей всего, он был местный, потому что шёл уверенно, но при этом почему-то явно старался разминуться стороной с каждым попадавшимся навстречу человеком. Только когда навстречу вывернулись откуда-то кадеты-гусары Соснового Угла из Тамбовской Его Величества гусарской кадетской школы — трое невысоких, крепких мальчишек лет по 10-11 в алых доломанах, которые, приметив колодку наград на сером френче транспортника, сразу подтянулись, стали чеканить ногу и за три шага чётко повернули головы с задранными подбородками, синхронно-красиво вскинули к киверам загорелые ладошки — юноша тоже перешёл на парадный и ответил на салют, но не отданием чести, а вскидыванием руки, как было положено в уже начавшей становиться историей общеземной армии...

...На площадке стоящего на маленькой площади летнего театра, к которому он вышел, буйствовали мальчишки. То ли что-то представляли, то ли сражались на мечах, то ли просто кипело в них наступавшее бесконечное лето и солнечная кровь — то ли всё вместе. Один — низачем, просто так! — вскарабкался на верхнюю опору декораций и, повиснув там на коленках на высоте пяти метров, раскачивался и что-то вопил. Его длинноватые волосы метались, как искристое золотое пламя на фоне явно поспешно сделанной (уже неновой) афишной надписи:

ПОБЕДА!

Юноша остановился. Точней, задержал шаг, почти украдкой поглядывая на ребятню — и чуть улыбнулся. Мальчишки не обратили на него внимания — им было не до того...

...Никогда "они" не придут сюда.

Никогда не сожгут мой город.

Ни-ког-да.

— Видишь, Мэй? — еле слышно сказал юноша, снова оглянувшись на сцену, прежде чем свернуть в узкую улицу, над которой покачивались старые липы в золотом медовом цветении крылатых завязей ("Улица Фонарщиков" — гласила простенькая табличка у поворота). — Вот он, мой город. Как я обещал... И к тебе я тоже съезжу. Скоро.

И посмотрел на невидимого никому Мейру О'Тула, с серьёзным видом вышагивающего рядом — ирландец был не такой, как в те последние дни войны, когда на "Триу" в яростной кровавой рубке в шлюзе среди мёртвой электроники топор "золотого" (1.) разрубил его от плеча до живота вместе с доспехом. Но, падая уже почти двумя кусками, Мэй ударил сверкающего непобедимого гиганта своим мёртвым телом в грудь. И тот покачнулся. А заоравший не своим голосом, жутким рёвом, Вадим прыгнул вперёд и вогнал в ребристый чеканный горжет клевец топорика. И больше ничего не помнил — умирающий сторк, как потом сказали, захлёбываясь кровью, с хриплым свирепым клёкотом снова взметнул топор и обрушил его на шлем земного десантника...

1.Золотая бригада (точней, "Золотая БРИГАНТА"; название личной стражи вождя было неверно услышано и передано землянами, и ошибочное название закрепилось в земной традиции) — охрана Императора Сторкада из 900 человек, 300 из которых постоянно дежурят в дворцовом комплексе, а 100 из них одновременно находятся на постах. Она набрана не из сторков Высоких Родов, а из личных вассалов императорского Рода, нередко — даже Безродных, но статус "золотых" ставит их автоматически выше всех родовых отношений и счётов. В 25 г. П.Г.В. гвардейцы впервые в своей истории в полном составе участвовали в боях на искусственных спутниках "Триу", "Вьюззем" и "Зренк". Их сопротивление стоило земному космодесанту огромных потерь, сорвало сроки наступления и вынудило командование земных вооружённых сил отказаться от мысли о немедленной высадке десантов на Сторкад.

...он, Вадим Гриднев, тогда остался жив. А Мэй — нет. И всё равно он пришёл сюда с ним, Вадимом.

Так и должно было быть.

Они все хотели вернуться на Землю с победой. Они не могли не вернуться.

— Правда, Мэй? — спросил юноша тихо.

Словно бы в ответ звонко и мощно ударил неподалёку, на Набережной над Цной, на невидимой отсюда за деревьями Дозорной Башне, Колокол Первого Света. Он звучно и размеренно, уверенно и чеканно, бил полдень и юноша прибавил шагу, замурлыкав не слишком мелодично:

— Ведь это Время говорит: "Пора! Пора!

Доделайте, что начато вчера,

Измерьте, что не меряно,

Верните, что потеряно —

А ну-ка! Давайте! Ни пуха, ни пера!"

Он словно бы подбадривал себя песенкой — и при этом замедлял шаг, как делал несколько минут назад при виде человека. Но зелёная улочка была пустынна, наверное, все или почти все её обитатели уже были в центре города, где готовился парад. И всё-таки шаг юноши становился всё неуверенней, он провожал глазами номера домов, мимо которых проходил... и в конце концов остановился у песчаной кучи.

В песке лежали несколько игрушек и были видны отпечатки детских ладоней. Недостроенная крепость, над нею — штандарт, флагшток (веточка) надломлен. Юноша вздрогнул — самодельный штандарт был сторкадским. Слева и справа от него — солдатики, поставленные так, как будто они вырывают флагшток из песка.

Он засмотрелся на брошенную игру — и, когда поднял голову (в глазах — усилие, сделанное над собой, чтобы идти дальше...), шедший по улице человек подошёл почти вплотную.

Это был тоже юноша — примерно тех же лет — но в гражданской одежде: лёгкие белые туфли, свободные светлые брюки, серая рубашка с широко распахнутым воротом и подкатанными рукавами. Он явно собирался просто пройти мимо — но тут всё ещё стоявший возле кучи песка сделал полшага назад... шаг вперёд... и вскрикнул:

— Ст... Строев?! Женька?!

Тот остановился. Смотрел секунду недоумённо... и вдруг глаза его расширились, он сглотнул и сказал неестественно спокойно:

— Привет, Вадим. Вот так встреча...

...Вадим Гриднев неуверенно, как слепой, обошёл кучу песка, шагнул через дренажную канаву (в ней лежал на боку бумажный кораблик) на тротуар. И встал напротив Женьки Строева.

Они долго стояли молча. Чуть слышно шумели липы и ветер пахнул мёдом.

— Вот, — Строев бережно достал из нагрудного кармана пакет, а из него — видимо, давно аккуратно сложенный, замявшийся на сгибах, алый галстук. — Это твой. Я тогда потребовал, чтобы мне отдали... и всё время носил с собой. Теперь возвращаю. Надо было раньше, но ты уж прости. Я и не думал тебя тут встретить.

Вадим, казалось, ничего не слушал. Он взял галстук на обе ладони — как когда-то. Поднял на Женьку засиявшие глаза. Женька стоял и улыбался, хотя ему мешал длинный звёздчатый шрам на правой щеке — шрам, какие оставляют лучи бластеров по касательной и которые потом долго не заживают...

— Женька, — Вадим очень осторожно сложил галстук и убрал его в нагрудный карман френца. Прижал карман ладонью. Погладил без стеснения. И наконец — словно бы проламывая телом стену — шагнул навстречу. Они обнялись, нелепо похлопали друг друга по спинам, отстранились.

— Егерь? — спросил Женька. Вадим кивнул. — А я штурмовик.

Вадим кивнул опять и они обнялись снова.

— Чудо, — улыбнулся Вадим. — А ты как здесь вообще...

— Я тут живу вообще, — ядовито ответил Женька и Вадим ненаигранно хлопнул себя по лбу. Смущённо сказал:

— Как будто другой мир вокруг...

Между их домами — а до вадимова дома оставалось два десятка шагов — было всего ничего. И оба вспомнили, как по утрам тот, кто успевал вскочить раньше, добегал до соседнего дома и кричал в окно: "А Вадим (Женька) выйдет?!" И нетерпеливо ждал, переминаясь с ноги на ногу...

— Ну что, ты вечером на парад-то идёшь? — спросил Женька.

Но Вадим не ответил. Он глядел мимо друга. И Женька, оглянувшись, увидел, куда он смотрит.

По тротуару быстро шла женщина. В домашнем халате и тапочках, она почти выбежала из калитки. И торопилась, торопилась так, словно перед нею были не три десятка шагов по тротуару, а длинный перрон и уже готовый отойти в никуда поезд.

Женька шагнул в сторону, быстро переводя взгляд с друга на эту женщину и обратно. А Вадим...

— Мам, я вернулся, — тихо сказал Вадим, не осмеливаясь поднять глаз.

* * *

Двое шли по улице под липами.

Они не спешили, потому что знали — не опоздают. Город впереди наливался праздником, как светлой, искрящейся водой, звал к себе и они шли, но — не спеша.

— Я уж и забыл, как тёть Алёна умеет делать картофельные оладьи, — задумчиво сказал Женька.

— Картофельные оладьи... — задумчиво повторил Вадим. И неожиданно признался: — А я за все эти годы ни разу их не ел. Нет, правда. Чего только ни доводилось лопать, а их... как-то нет.

— Я ел один раз, — вспомнил Женька. Сорвал липовое соцветие, потёр в пальцах, понюхал. — В столовой на корабле приготовили. Тогда, кстати, вспомнил и твою маму... и тебя.

— Представлял, как отсиживаюсь от войны в колонии? — ядовито спросил Вадим. Женька посмотрел на него удивлённо и веско, необидно ответил:

— Ду-рак.

— Согласен, — покаянно отозвался Вадим. И продолжал: — Хорошо, что уговорили маму с нами не идти. Хочу, чтобы домой... а она там.

— Она просто боялась, что ты уйдёшь — и опять с концами, — Женька вдруг рассердился: — Ты тоже додумался! Война кончилась, а он вместо чтобы домой — вздумал поступаааать! И ведь хоть бы что о себе сообщил! Я когда приехал — она сразу к нам: "Женя, ты не видел где-нибудь Вадика?!" Ага, только мне и было заботы — среди сорока миллионов тебя высматривать! И, между прочим, она так к каждому подходила, кто с войны...

— Да стыдно мне было, — беспощадно пояснил Вадим.

— Баран, она же тебя мёртвым считала...

— Всё я понимаю... Я себя успокаивал, что Борис-то живой, я специально узнал, что он вернулся.

— Во-первых, вернулся и опять уехал. А во-вторых, что это за детство? Борис и ты — это ж не две одинаковых половинки, ой, один погиб, второй зато остался... Думаешь, так боль в два раза меньше делается? Идиот.

— Да не долби ты меня, понял я всё!!! Сказал же!!! — и Вадим нелогично добавил: — Замуж ей надо. И ещё детей.