Товарищ Гроза - 4

Каждая страница была испещрена водяными знаками и защитными сетками, которые в сороковых считались верхом технической мысли, хотя для человека из будущего выглядели скорее как изящная полиграфическая поделка. Самым важным в этом паспорте были многочисленные штампы и подписи официальных лиц, превращавшие обычную бумагу в охранную грамоту на территории всей Турецкой Республики.

— Мой папа был турецкоподданным, — ещё раз повторил я.

Ещё иллюстрации. Стамбул 1941 год. В городе, на базаре, в фотоателье, в ресторане и в гостиничном номере.

https://author.today/post/839175

Если вы видите моих персонажей как-то иначе, предлагайте свои варианты. Даже если они мне не понравятся всё равно пройдусь и проставлю лайки к вашим книгам и блогам.

Глава 7 Оттолкнувшись ногой от Урала

Стамбул сейчас вполне себе европейский город. Во всяком случае, отдельная, как бы специальная его часть, предназначенная для европейцев. Зато тут есть полный комплект развлечений: театры, концерты, кино, даже ночные кабаре с джазовыми оркестрами. Или шикарные казино с вышколенной прислугой. Или модные танцевальные залы с живой музыкой.

Естественно, сразу возникло желание повторить культурную программу, которую мы уже прошли в других городах. А самая насыщенная была до этого в Варшаве. Только в первую очередь мы отправились не в театр или оперу с балетом, а в обычный ресторан. На самом деле не очень обычный, но один из самых приличных из тех, которые открыты специально для русской публики. Не какой-нибудь кабак, в котором Шариков играет на балалайке и орёт матерные частушки, а вполне себе нормальный ресторан с варьете или ещё чем-то похожим.

В общем, когда полуголые девицы пляшут на сцене, задирая ноги и демонстрируя всё, что можно. В принципе, очень хороший танец, не то что всякие балеты, которые в принципе тоже придуманы исключительно для демонстрации товара для высшего общества. Правда, данные полуголые по моим, то есть меркам двадцать первого века, были сильно прилично одеты, но это уже другой разговор. В те годы даже в самых развязных заведениях соблюдались определенные приличия. Да и тогдашнее представление о пороке было куда более сдержанным, чем современные мне стандарты.

Просто нас сюда пригласил новый деловой партнёр профессора. Тоже, кстати, русский и примерно его возраста, хотя скорее младше. Но при этом, как обычно говорят, намного лучше сохранившийся. Выглядел лет на десять моложе, а то и все пятнадцать. Который ещё и графом оказался. Звали его Антон Дмитриевич Оболенский.

Как говорится, хочешь быть красивым — иди в гусары. Ну вот граф и был красивым. Во всяком случае, на нём был гусарский мундир. Хотя на мой взгляд — какой-то странный, во всяком случае, ничего такого из мундиров Российской империи я не помнил. С другой стороны, это не обязательно мог быть российский мундир. Да и я не обязательно помню их все.

До двадцатого века форма была очень разнообразной и на наш взгляд — странной. Главное, чтобы ярко, красиво и никакого маскировочного эффекта. И для своего времени в этом был даже какой-то смысл. Самое главное на войне — это связь. После больших батальонов, разумеется.

А какой связь была раньше? Звук трубы горниста, который передавал условные сигналы, вот и всё. А чтобы эти сигналы передать, надо знать, кому именно. Поэтому у каждого полка мундиры и были разными, причём настолько разными, чтобы издалека можно было отличить. Стоит, значит, полководец на холме и разглядывает поле боя. И сразу видит, где кто, причём как чужие, что важно, так и свои, что ещё важнее.

Так что на графе вполне мог быть самый что ни на есть настоящий гусарский мундир. Хотя в сорок первом году разгуливать в таком виде по ресторанам — это уже само по себе было вызовом общественному вкусу.

Ну а дальше уже я по такому поводу и по собственной инициативе взял с собой ещё и Любовь Орлову. Красивая девушка украсит любое общество. И любой ресторан.

В тридцатых и сороковых годах в Стамбуле не было места более легендарного, чем ресторан 'Максим'. Его основатель, Федор Томас, когда-то покоривший Москву своими увеселительными заведениями, перенес дух имперского разгула на турецкую почву. За тяжелыми бархатными шторами скрывался огромный зал, залитый светом огромных хрустальных люстр, где запах дорогого табака смешивался с ароматами изысканной кухни и французских духов. Здесь за соседними столиками могли сидеть британские дипломаты, немецкие атташе и чудом уцелевшие представители русской аристократии.

Программа вечера в 'Максиме' была под стать его репутации: она начиналась с надрывных цыганских романсов, заставлявших тосковать даже тех, кто никогда не видел Волгу, и плавно переходила в зажигательное варьете. Девицы в перьях и блестках сменялись заезжими акробатами, а конферансье на трех языках отпускал колкости, понятные лишь посвященным.

В 'Максиме' сцена никогда не пустовала. Помимо танцовщиц, там выступали фокусники-иллюзионисты, способные вытащить живого голубя из пустого цилиндра, и гибкие акробаты, завязывавшиеся в немыслимые узлы под тревожную дробь барабанов.

Иногда девушки из варьете соскакивали со сцены и проходили в танце между столиков. Что интересно — графа они знали и поэтому вокруг нашего столика вились чаще, чем в других местах. Видимо, Оболенский был здесь завсегдатаем и не скупился на чаевые, раз заслужил такое подчеркнутое внимание со стороны кордебалета.

Но представление на сцене не ограничивалось одними только полуголыми девушками. Там и музыканты были, и певцы. И исполняли так нелюбимые мною романсы. И ладно бы они нормально пели. Как будто специально для данного исполнения выбирают певцов исключительно с козлиными голосами, которые не поют, а блеют. Хотя, справедливости ради нужно сказать, что и нормальные песни тоже попадались.

А вот Любовь Орлова поглядывала на сцену каким-то странным взглядом. Я не сразу понял, но, похоже, она была не прочь туда зайти и тоже спеть. И только конспирация мешала это сделать. А ведь я хорошо помню — в самом начале она не очень-то стремилась что-либо петь. И делала это исключительно потому, что я просил. А теперь, когда актриса Любовь Орлова перепела её песни, считает себя уже настоящей певицей. Ну естественно настоящая, если другие настоящие поют вслед за тобой.

Совершенно неожиданно к нам присоединился ещё один знакомый профессора. Лорд Себастьян Бэрн. Во всяком случае, именно так он представил его графу. На самом деле это был Савелий Петрович в своём новом амплуа. В ресторане мы его совершенно не ожидали, но раз уж подошёл, то сели все вместе.

Тот изображал англичанина, который довольно неплохо говорит по-русски. С заметным акцентом, но всё-таки неплохо. И это был не какой-то английский акцент из анекдотов, а вполне себе нормальный. То есть Савелий Петрович умел разыгрывать англичанина не только для самих англичан, но и для русских. Также объяснил своё посещение данного ресторана желанием не забывать однажды выученный язык.

Граф на лорда довольно долго косился, после чего решился спросить:

— Скажите, лорд Себастьян, не могли ли мы где-то с вами видеться раньше?

— И где же мы могли с вами видеться, сэр? — спросил английский джентльмен.

— Знаете ли, у меня очень хорошая память на лица, но с вами она сбоит. Одновременно узнаю и не узнаю, и не могу понять, где именно мы встречались.

— Отвратительная у тебя память на лица, Антошка, — усмехнувшись, ответил Савелий Петрович на чистом русском без тени акцента. — И кстати, с каких пор ты оказался гусаром? Да ещё и какого-то непонятного полка.

— Савелий?! — выпучил от удивления глаза граф.

— Ты ещё громче заори, — предложил Савелий Петрович. — В дальней части зала, похоже, не услышали.

— Извиняюсь за мой французский, но всем насрать, — не удержался я.

— В смысле? — не поняли оба.

— В том смысле, что абсолютно всем на всех плевать. Как бы вы тут друг друга ни называли, никому это не интересно. Ну кроме тех, кто специально следит, но думаю, если такие найдутся, то они и так знают, кто есть кто.

Возможно это всё звучало странно от молодого паренька, но граф неожиданно хохотнул. Причём, как оказалось, не из-за моих мыслей по поводу того, что всем плевать на окружающих и заботят их только они сами. А именно из-за извинения за французский. Не знаю, когда эта фраза впервые прозвучала, но граф, похоже, никогда её не слышал.

— Я-то настоящий гусар, — заявил Антон Оболенский Савелию Петровичу. — Прослужил в гусарах аж целый день. Ну, если быть совсем точным, то половину дня, после чего меня оттуда выперли. Можно сказать, поставил рекорд. Но ведь служил! Что же касается мундира, то выперли меня, естественно, без права его ношения. Вот и сшил себе нечто похожее, что носить не запрещается, но при этом имеет несомненный успех у дам.

— А вот тут я тебя вполне узнаю. И то, что выпереть могли, и то, что с мундиром выкрутился, и особенно про дам. Твой талант превращать любое поражение в повод для самолюбования с годами ничуть не потускнел.

— Я-то ладно, — отмахнулся граф. — А вот с каких пор ты стал английским лордом? От тебя-то этого никто скорее всего не ожидал.

— Ну, так я и есть английский лорд, — улыбнулся Савелий Петрович. — Могу даже документы показать.

— Что, прямо так и написано: лорд Медведев? — усмехнулся граф.

— Именно так, — совершенно спокойно ответил Савелий Петрович. — Во всяком случае, по-английски 'медведь' и будет 'бэр', вот я и являюсь лордом Бэрном.

— А если серьёзно?

— Можно и серьёзно. Почти. Во всяком случае, одна моя прабабушка по материнской линии, три раза 'про', была англичанкой и к тому же из благородных. Так что вполне могу быть лордом.

— Жаль, я сам до такого не додумался, — усмехнулся граф. — А то каких у меня только прабабушек в роду не было. Да там даже Рюриковичи были!

А я между тем подумал, что у меня ведь тоже в роду Рюриковичи были. Так далеко, что и неправда, но формально были. Особенно если учесть, что почти каждый человек с русскими корнями теоретически может найти в предках Рюриковичей (если копать достаточно глубоко). Просто мне пришлось бы копать на пол лопаты меньше. Так что свою партизанскую дивизию именем Ивана Грозного я, можно сказать, по праву назвал.

Ну а дальше произошло то, о чём я иногда читал и даже видел в некоторых фильмах. Если где-нибудь в Париже вдруг начали петь 'Боже, Царя храни!', то весь ресторан встаёт, а первыми даже подскакивают не русские, а французы. Потому что знают: если не встать, начнётся скандал, драка, ну и всё, что прилагается.

В общем, думал, что тоже придётся вставать, но обратил внимание: где-то тркть, а то и половина зала не собирается этого делать. Возможно, в самом начале так и было, как описывается в тех рассказах, но потом дошло, что здесь это вам не тут, и то, что ты дворянин и офицер, вовсе не повод вести себя как пьяное быдло. Так что я решил: тоже не буду.

Граф встал, вслед за ним поднялся профессор, следом хотела подняться Любовь Орлова, но увидела, что я не собираюсь, и тоже не стала. Ну и Савелий Петрович, как и положено английскому лорду, тоже не стал подниматься под чужие гимны. Тем более что это гимн уже не существующей империи. Для британского аристократа под такое вставать не положено.

— А что же мы, молодые люди, не стали вставать? — спросил граф, когда мы опять все сидели за столом.

— А молодые люди родились уже после и подданными не являются, — за нас обоих ответил я.

— Но уважение проявить всё-таки можно.

— Конечно можно, — согласился я. — И даже нужно! Но уважение — такая штука: его нужно ещё и заслужить. Последний точно не заслужил, вон его даже бог хранить демонстративно отказался. Ну а для кого-нибудь заслуживающего я бы, пожалуй, встал. Авторитет нельзя получить по наследству, его добывают делами, за которые не стыдно перед потомками.

— И для кого же? — не унимался граф.

— Иван Васильевич Грозный подойдёт? Вот для него бы я встал. Кто там был следующий? Царь Пётр любил порядок почти как царь Иван и тоже был не сладок... ну и так далее. Ещё было несколько достойных, но последний точно в их число не входит.

Тут действительно возразить было бы трудно. Особенно тому, кто родился позже и никаких присяг никому не давал. Возможно, сразу после эмиграции на такие мои слова реагировали бы резко. Но сейчас бывшие подданные жили совсем по другим правилам. И резко реагировать их давно отучили. Причём в первую очередь жизнь отучила.

— Ну и дальше по такому же принципу, — продолжил я. — Те, при ком империя раздвигала свои границы, достойны, а те, при ком уменьшалась, — нет. Причём это касается всех императоров, включая теперешних.

— Теперешних? — удивился граф.

— Ну да, — пожал плечами я. — А чем они хуже любых других? При Ленине советская империя сильно уменьшилась, поэтому он ничего не достоин, кроме презрения. При Сталине, наоборот, почти восстановилась, и трудно найти более достойного правителя. В геополитике единственное мерило успеха — это карта, а она врать не умеет.

— Сейчас этого не скажешь, — заметил граф.

— Поверьте, это временно.

Савелий Петрович с профессором посматривали на меня как-то странно. Вернее, с интересом: как я теперь буду выкручиваться? Это когда ты всем представляешься путешественником во времени, легко говорить, что будет так, потому что я это читал в учебнике истории. А как ответить тому, кто не знает, что ты путешественник во времени? Если честно, мне самому тоже было интересно: смогу я кого-нибудь убедить или нет? Особенно учитывая мою внешность, когда такого паренька никто не воспринимает всерьёз. С другой стороны молодое лицо — отличная маска, позволяющая безнаказанно озвучивать истины, за которые взрослому человеку как минимум должно быть стыдно.

— Если верить учебникам истории, а в таких случаях им вполне можно верить, то Россия крайне редко проигрывает войны, — начал издалека я.

— Проигранных войн у нас тоже, к сожалению, хватало, — тут же вставил граф.

— Да, хватало, — согласился я. — Но у всех них есть одна, вернее даже две общие черты.

— И какие же?

— Во-первых, это, как правило, короткие пограничные конфликты. Иногда затянувшиеся, но всё равно короткие пограничные конфликты. А во-вторых — предательство властей. Когда министры или кто-то ещё влиятельный исключительно из своих интересов уговаривали царя заключить невыгодный мир. Внутреннее преклонение перед заграницей всегда оказывалась опаснее любого внешнего врага, какими бы пушками тот ни размахивал.

— Я мог бы с вами, молодой человек, поспорить, — тут же вставил граф. — Но мне интересно послушать, как вы квалифицируете другие войны.

— А с другими всё просто. Россия большая, и с дорогами у нас плохо. Это недостаток, но это и преимущество. Чем дальше к нам заходишь, тем труднее тебе подвозить все возможные припасы, и есть какая-то черта, после которой ты уже проиграл. Та же Москва, например. До неё можно дойти. Её можно даже взять. Но если ты до неё хотя бы дошёл, то ты уже проиграл.