Фулгрим. Совершенный Сын. Джуд Рейд

— Боги, покарайте их. — Тамарис вогнал болтерный заряд в череп кричащего шумового десантника, больше чтобы заглушить его вопли, чем из какого-либо чувства милосердия. — Отступаем!

Тамарис побежал с проклятием на губах.

Будут и другие битвы, но эта навсегда останется запятнана горечью поражения.

________________________________________

Тьма пришла как милосердие. Существо, называвшее себя Салериусом — хотя прошло много столетий с тех пор, как это имя имело для него какое-либо значение — открыло самый большой из своих глаз и позволило прикосновению воздуха к своим роговицам успокоить хотя бы часть его ноющего тела. Боль не была проблемой — боль была всего лишь одним из многих даров Яркого Бога — но беспомощность ранила глубже любой раны.

Первая атака на Цитадель Горнила была полным провалом. Он знал это ещё до того, как упали зажигательные снаряды, древняя мудрость даровала ему способность видеть то, что должно было произойти, но не волю, чтобы остановить это. Славный III был отброшен, оттеснён от теперь уже защищённых стен города на полумильную ничейную землю, земля горела и была разбита. Обещание резни пело в нём ещё немного, привлекая его вперёд, чтобы вкусить битвы, крови и смерти, даже если эта смерть должна была быть его собственной.

Оно больше не пело в нём.

Чемпион Императора был тщателен, но недостаточно тщателен. Салериус покачал головой, чувствуя, как влажная плоть его изорванного отверстия рта разрывается, хлопая по щекам, когда он болезненно перекатился в положение, напоминающее коленопреклонение. Одна нога заканчивалась сломанным обрубком бедра, а разбитые остатки другого колена послали восхитительный приступ агонии по нему, когда он перенёс на него свой вес.

Хуже всего было то, что это — это жестокое и грязное расчленение, это горькое и низкое унижение — не было ничем новым. Он переживал эти моменты раньше, чувствовал каждое ощущение, каждый укол, каждую пронзившую боль. Если бы зажигательные снаряды забрали его, то он мог бы испытать новое ощущение, когда они пожирали его плоть до костей, но он был слишком далеко от стен, когда они упали. Эта новинка тоже была ему отказана.

Победа потеряла свой вкус много лет назад, но для того, чтобы и поражение сделало то же самое, было невообразимым предательством.

Его сломанная рука чесалась. Он поднял её от земли, придал ей пробный трясок и наблюдал, как пальцы извиваются и встают на место с щелчками. Уже его разбитое колено перемалывалось в положение, хрящ защемлялся между сломанными концами кости, сдавливая неправильно сомкнутые поверхности. Отрубленная нога заживёт дольше, но уже обрубок начинал скрежетать. Могли пройти дни или недели, но его путешествие ещё не подошло к концу. Он сделал долгий, влажный, усталый вдох и потянулся к останкам своего звукового бластера. Его бог, казалось, приготовил для него дальнейшую службу, прежде чем позволить ему умереть.

Слабый звук донёсся через разбитое поле боя — не последние стоны умирающих, не шуршание крысиных тварей, осмелевших от тишины, а мягкий, музыкальный звон разбивающегося стекла. Тень упала на него, длинная, извилистая и стройная, затем вторая и третья, пока вечерний свет не был почти полностью заслонён.

— Мой бедный брат. — Голос был очень мягким. — Мне больно видеть тебя, унижающего себя таким образом.

Существо, которое когда-то было Салериусом, попыталось перевернуться, попыталось сформировать слова своим бесполезным ртом, но смогло лишь хриплый, влажный хрип. Лица пяти демониц смотрели на него сверху вниз, жутко и совершенно одинаковые, как лепестки странного фиолетового цветка, тёмные глаза сверкали злобным предвкушением, их формы скрывали говорящего за собой. Это не имело значения. Салериус знал этот насмешливый голос давно.

"Мовэ..."

— Кто же ещё? — рассмеялся невидимый колдун. — Но тебе не нужно беспокоиться о вопросах репутации. Никто, кроме меня, не узнает, как ты встретил свой конец.

Пять лиц улыбнулись, полные губы оттянулись, обнажая ряды зазубренных зубов. Одна из них протянула руку, чтобы погладить его скальп огромным когтем, служившим ей вместо руки, выжигая линию экстатической агонии сквозь его кожу, череп и мозг под ним.

— И какой же это будет конец, — сказал Мовэ. Его голос был слабее, его тяжелые шаги удалялись, пока он говорил. — Прощай, брат.

Салериус закрыл глаза. Изящные пальцы щипали его кожу, прощупывая, дразня, исследуя, разрезая, каждое мучительное прикосновение было новым откровением тайн плоти. Смерть будет его ценой, конечно — он видел демониц слишком много раз, чтобы питать на этот счёт какие-либо иллюзии — но за это трансцендентное расчленение он заплатил бы эту цену тысячу раз.

"Спасибо", — попытался сказать он, но его мокрый, бесполезный круглый рот больше не мог произнести слов. Но его благословенные мучители поняли. Он знал это по нежности их прикосновений, по содрогающимся чудесам их дара варпа.

— Спасибо, — прошептали они. — Спасибо.

Благодарность переполнила его — по отношению к убийственному колдуну, по отношению к Чемпиону Императора, к повелителю, который поставил его на этот священный путь. Он бы плакал слезами радости, когда тьма утащила его вниз, но к тому времени его глаз уже давно не было.

8

— Сюда. — Шёпот донёсся из-под рваных чёрных капюшонов в трёх экземплярах, интонация была идентичной, тайминг слегка смещён, так что говорящие создавали собственное эхо. Впервые за столетие укол страха пронзил древние сердца колдуна Мовэ.

Он покачал головой.

— Это не место для принцев.

— Тем не менее, — голоса Триумвирата не выдавали никаких эмоций. — Лорд Фулгрим говорил. Он желает обсудить с тобой завоевание Горнила. В частности, вопиющее отсутствие прогресса.

Критика была справедливой. В солнечные недели, прошедшие с момента первой катастрофической атаки на Цитадель, Славный III добился небольшого прогресса. Та первая битва дорого обошлась им: сотни культистов и прочих прихлебателей, тридцать воинов Легиона и, что хуже всего, Ядоходец.

"Если бы только Тамарис был среди мёртвых", — горько подумал Мовэ. Если верить его хвастовству, клинковый мастер был на острие атаки, когда стена пала, ближе всех из них подойдя к городу. На какое-то время колдун предавался бредовой иллюзии, что так называемый Изысканный Клинок исчез, сгорел в водовороте белого огня, но заблуждение было мимолётным. Тамарис вывалился из эпицентра разрушения с черепом кастеляна на поясе и решимостью взять город, которую даже свежий шрам от ожога над левым глазом ничуть не уменьшил.

Мовэ закрыл глаза и вызвал в воображении видение своего примарха. Личная встреча была уникальной честью, которую он никогда не стал бы рассматривать, даже если бы у него был выбор, но у него не было иллюзий относительно формы, которую примет эта честь. Это будет не светский визит, и позор этого лежал тугим узлом на его шее. Принимать своего повелителя в разрушенном заводе, который теперь служил ему оперативной базой, было ещё хуже, словно бросить бесценную драгоценность в навозную кучу.

"Каков твой ответ, лорд-колдун?"

— Хорошо. — Мовэ выпрямил спину и отбросил волосы с плеч. — Скажи моему повелителю, что я покорен его воле во всём. Я пошлю весть, когда это место будет готово к его прибытию...

"Как долго ты заставил бы меня ждать?"

Голос донёсся из личной камеры колдуна — резкий, уверенный, безошибочный, неожиданная близость заставила сердца Мовэ забиться быстрее.

— Мой повелитель, я не хотел...

"Никакого неуважения. Конечно". Что-то двинулось по ту сторону двери, что-то длинное, медленное и извилистое, что-то, что шуршало, как шёлк, натянутый на сталь. "Ты покорен мне во всём, не так ли ты сказал?"

— Да, мой повелитель.

Шёлковая гладкость исчезла из голоса Фулгрима, не оставив ничего, кроме голой силы под ней.

"Прими меня".

Триумвират отступил в сторону, и Мовэ открыл дверь камеры, его правая рука была крепко сжата на древке посоха, чтобы он не дрожал.

Комната была в темноте, если не считать света одной мерцающей свечи. По меркам их Легиона это была убогая каморка, когда-то часовня для рабочих, суровые каменные лица Бога-Императора и его святых были преобразованы искусством Мовэ в новые, более подходящие конфигурации. Некогда суровые воины — лоялисты-космодесантники, сёстры Адепта Сороритас, мученики Астра Милитарум — с вульгарной беспечностью ухмылялись со стен, каменные облачения были откинуты, обнажая похотливую плоть под ними. Мерцающий свет свечей оживлял их лица в живые, сладострастные улыбки — подходящее сопровождение, возможно, для повелителя, стоявшего среди них.

"Ты забыл свои манеры, — сказал Фулгрим. — Преклони колени перед своим повелителем".

— Прости меня, повелитель. — Колени Мовэ ударились о землю с такой силой, что каменная плита под ними треснула. — Мне стыдно.

"Стыдно?" — Броня Фулгрима зашелестела, когда он преодолел разделявшее их расстояние. "Какой богам прок от стыда?" — Он взял подбородок Мовэ между большим и указательным пальцами своей закованной в перчатку правой руки и приподнял его, чтобы встретить его взгляд. Золотой металл был неприятно тёплым на ощупь, словно нагретый изнутри печью.

— Никакого, мой повелитель...

"Молчать".

Фулгрим наклонился ближе. Хватка на подбородке Мовэ усилилась, заставляя его лицо подняться вверх, пока он не уставился почти вертикально в пылающие фиолетовые глаза Фулгрима.

"Ты подвёл меня. Объяснись".

Мовэ стоял на коленях заворожённый, каждый его мускул был скован под тяжестью взгляда повелителя.

— Я твой во всём, повелитель. — Его собственная кровь стекала по подбородку, теряясь в струйках с кончиков каждого пальца в перчатке Фулгрима. Как давно он не чувствовал прикосновения своего генетического отца — как давно они не стояли в такой интимной близости? Сто лет? Могло легко быть и тысяча, но время ускользнуло, как песок в песочных часах, не оставив после себя следа.

"Какой мне прок от неверного слуги? Скажи мне это, Мовэ".

— Я хранил веру, повелитель. — Слёзы жгли глаза Мовэ. — Только прикажи мне, и я...

"Ты — пустая трата геносемени". — Пылающие фиолетовые глаза удерживали его заворожённым ещё мгновение, затем хватка на его подбородке разжалась, и его повелитель отвернулся. — "Одна планета, Мовэ, и один сын Дорна. Я не думал, что это такая сложная задача". — Он поднял руку, и светильники камеры вспыхнули ярким розово-фиолетовым светом, освещая хмурое выражение недовольства на его изысканных чертах. — "Встань, колдун". Когда-то это обращение было между ними ласковым прозвищем. Теперь примарх выплюнул его как проклятие. — "Или ты подведёшь меня даже в таком простом деле?"

Мовэ рывком поднялся на ноги, сердца колотились, мир кружился вокруг него огромными пьяными кругами. Таково было его вечное состояние в присутствии Фулгрима, всегда на шаг позади капризных прихотей своего повелителя и всего на полшага впереди своего собственного сокрушительного стыда. Если бы он был только лучше, быстрее, умнее, если бы только он оправдывал потенциал, заключённый в его геносемени, тогда, возможно, его повелитель не отправил бы его прочь в первую очередь.

"Лучше". — Фулгрим одобрительно кивнул, посылая поток аромата — ночных цветов, свежевыстиранного шёлка, невыразимой сладости, которая была уникальна ему самому — поднимающийся от его серебристо-белых волос. — "Разве мы не были когда-то близкими товарищами? Разве мы не были близки, ближе, чем братья?"

Мовэ сдержал недостойную мысль — "не я покинул тебя, повелитель" — и вместо этого сосредоточил всё своё внимание на том, чтобы удержать бездонный взгляд Фулгрима.

— Часы были долги в твоё отсутствие, мой повелитель.

"Несомненно. И всё же мы здесь. Двое старых друзей, говорящих о войне, как мы всегда и делали. О войне, которая, кажется, длится без видимого конца".

— Прости меня. Я был нерадив. — Как легко они заняли свои старые позиции — повелитель и проситель, отец и сын, учитель и его ученик. — Только дай мне знать твою волю, и я исполню её.

"Тогда принеси мне Горнило". — Слова сорвались с совершенного рта так резко, что почти превратились в шипение. — "Принеси мне голову Чемпиона Императора, как я приказал. Эта чернь..." — его золотая перчатка поймала свет, когда он взмахнул ею по комнате, разбивая аметистовое свечение на миллиард сверкающих искр — "...не понимает меня так, как ты, Мовэ. Приз, который я предлагаю, принадлежит тебе, как это всегда и было — место славы по правую руку от меня, с оказанием всех почестей, подобающих чемпиону живого бога, когда мы отправимся в наш крестовый поход, чтобы отвоевать Империум моего отца — если только ты докажешь, что достоин этого".

— Было время, когда ты считал меня достойным и этого, и большего, — тихо сказал Мовэ. Он указал на закутанную фигуру Триумвирата, сжавшуюся в тени за дверью. — Прежде чем эта вещь сделала себя тебе настолько полезной.

"Она действительно полезна мне. А ты — нет". — Фулгрим пренебрежительно покачал головой, словно объясняя какой-то элементарный принцип школьнику. — "Сколько твоих братьев по геносемени добиваются приза, который должен быть твоим? Как долго ты будешь ждать, пока они забирают твою славу? Ты позволишь им прорвать стены, убить Чемпиона Императора и всё это время сидеть без дела? Когда ты поймёшь, что у меня нет времени на легион дураков, прокрастинаторов и слабаков?"

— Мой повелитель, Горнило в пределах моей досягаемости...

"Горнило — ничто!" — Фулгрим широко взмахнул рукой и ударил статую какого-то имперского святого, отправив изображение и его пьедестал с грохотом на землю. — "Есть миллиард таких миров, и ни один из них не важнее для меня, чем любой другой".

— Тогда почему...

"Перебьёшь меня снова, и я покажу тебе всю меру своего отвращения".

Мовэ снова упал на колени, низко склонив голову. Фулгрим протянул руку ладонью вниз, пальцы мягко изгибались, опускаясь к полу. Мовэ взял перчатку в обе руки и прижался губами к металлу, смакуя боль, когда его кожа начала обугливаться.

"Разве мы не говорили об очищении этого Легиона? Разве я не говорил тебе свою волю, что слабые должны быть изгнаны, чтобы сильные могли стать совершенными?"

— Да, мой повелитель, и я...

"Неужели ты действительно думаешь, что сумма твоих деяний хотя бы приближается к требуемому? Была ли это тогда закалка, Мовэ? Стал ли мой Легион сильнее от того, что пережил? Отделил ли ты пшеницу от плевел, сильных от слабых?" — Фулгрим сильнее прижал перчатку к губам Мовэ, так что обожжённая кожа лопнула и разделилась. — "Или мы всё ещё обременены падалью, маскирующейся под мою собственную разбавленную кровь?"

— Я сделаю лучше. Клянусь. — Мовэ поднял глаза, но внимание Фулгрима уже покинуло его. Перчатка отдёрнулась, оторвав полоску кожи с верхней губы Мовэ и оставив его рот полным вкуса его собственной приготовленной плоти.

"Ты. Триумвират. Примите меня".

Три бесформенные фигуры появились в дверях, на мгновение показавшись закутанными больше в тень, чем в ткань какого-либо смертного плетения.