Мадмуазель Сорви-Голова

Его Величество, король Чарльз мне показался каким-то странным и его поведение я не могу понять. Мне кажется, что король так и не избавился до конца от последствий связи с Бэкингемом и остался внутри себя все тем же содомитом, вынужденным жить с женщиной. Мне кажется, это свойство характера короля видно на знаменитом портрете-триптихе, кисти ван Дейка. Или это я слишком предубежденно отношусь к нему, и на портрете короля, который написала я сама, я слишком подчеркнула это?

Единственным полезным для меня моментом моего долгого пребывания в Лондоне и вообще в Англии, стало общение с художниками Антонисом ван Дейком и Дэвидом Тенирсом. Забавно, однако получалось с моей живописью. Когда публика не знала кто автор картины, то все хвалили мои работы, но когда английская публика узнавала что автор — я, юная девушка, да еще и француженка, все тут же начинали фыркать, находили к чему бы придраться, и приводили в пример работы Рубенса, ван Дейка и Тенирса.

Наслушавшись всех этих "комплиментов" мы с ван Дейком решили немного пошутить. Мы написали по паре картин, и он подписал мои работы, а я — его. И публика попалась на нашу удочку — все хвалили меня и находили недостатки у ван Дейка. Мы не стали никого разубеждать, и эти картины так и остались с нашими подписями "не там".

Мне было бы очень интересно поговорить с Рубенсом и задать ему всего один вопрос: почему он всех обнаженных женщин изображает жуткими уродливыми толстухами? Рубенс давно покинул Англию, и не у кого было спросить. Возможно, я понимаю его идею — изображая толстух, Рубенс подчеркивает таким образом их богатство, ибо человек бедный и занятый тяжелым трудом, не может позволить себе съесть так много, чтобы потолстеть так, как на его картинах. Но вот в чем дело — ни моя мама, ни ее подруги, включая нашу аббатису, ни тем более Ее Величество — дамы весьма и весьма не бедные, но они или стройные как моя мама и аббатиса Луиза, или как говорят мужчины "приятной полноты", как королева Генриетта-Мария, и вовсе не такие уродливые толстухи, какими всех женщин изображает Рубенс. Так зачем он все это делает?

Потанцевав на королевском балу, и наслушавшись не самых изысканных комплиментов, я решила больше не задерживаться в Англии и вернулась на континент. Но не во Францию, я направилась в Антверпен — мне хотелось поговорить с Рубенсом. Ван Дейк, с которым у меня сложились хорошие отношения как с учителем живописи, и который много лет проработал с Рубенсом, предупредил меня — Рубенс капризен и нелюдим, учеников выбирает по своей очень странной системе, к женщинам относится плохо, так что он может и не захотеть со мной разговаривать. Да, ван Дейк оказался прав — Рубенс отказался принять "какую-то девчонку", не пожелав даже открыть рекомендательное письмо ван Дейка, как мне передал один из его слуг. Ну и черт с ним, с Рубенсом, я прекрасно проживу и без разговора с этим зазнавшимся стариканом. Да и время я в целом не потратила зря — мое путешествие в Антверпен и Нидерланды было весьма познавательным.

Сентябрь 1638 — апрель 1639.

Монфланкен.

В сентябре 1638 года во Франции наконец-то произошло событие, о котором давно перестали мечтать даже записные оптимисты — родился Дофин Луи, получивший двойное имя Луи-Дьедонне (Louis-Dieudonné — Луи Данный богом, фр.). Произошло сие событие 5 сентября в Париже, а в мой Монфланкен известие об этом событии докатилось только через две недели, 20 сентября. Говорят, узнав об этом, вся Франция пару недель веселилась и праздновала. Не знаю, у меня в Монфланкене тоже были желающие побездельничать и попьянствовать которым только дай повод для этого, но мой управляющий очень быстро вразумил этих неразумных: "Никаких праздников пока весь урожай не соберете! Иначе что вы зимой есть будете?". Но когда все работы в поле были завершены, а на юге это практически к Рождеству, я не только позволила три дня веселиться, но и потратилась на угощение для моих людей. Как суверен Монфланкена я дала бал в честь рождения Дофина, совместив его с Рождественскими праздниками — отсрочку я мотивировала необходимостью больших подготовительных работ к такому уникальному событию. Как мне кажется, бал удался, и я справилась с ролью его хозяйки.

Лично меня в новости о рождении Дофина смущает очень многое. А именно: Ее Величеству Анне Австрийской уже 38 лет, она более двадцати лет в браке, и это ее первый ребенок. У меня самой детей еще нет, но от женщин и в монастыре и при королевских дворах я слышала самые разные истории как оно бывает с рождением детей. Может быть, действительно Господь в неименной щедрости и милости своей явил чудо, смилостивился наконец-то над бездетными супругами и послал им сына? А может быть, был разыгран спектакль, аналогичный тому, в котором дюжину лет тому сестра короля Франции заставила играть мою маму? А почему нет? Семья то одна и проблему решить надо. Ну да ладно, это их семейное дело, меня оно не касается. Прости мне Господи такие грешные мысли.

Апрель — июль 1639.

Монфланкен — Париж — Монфланкен.

В апреле 1639 года я вернулась в Париж из моего Монфланкена, в котором я провела осень и всю зиму, и провела я эту зиму с пользой для себя. В ту осень и зиму мне очень пригодились мамины хозяйственнее наставления, которые я изучила более чем дотошно, и применяла на практике, с осторожностью, стараясь не навредить.

Главное, я совершенствовалась в живописи, самой разной, я писала пейзажи моей земли и города, портреты разных людей и натюрморты с плодами моих садов и виноградников.

Я тщательно изучила свою собственность, убедилась, что управляющий ворует очень даже в меру, но доход мне обеспечивает более чем достойный, мои люди не голодают, и у них нет поводов для бунта. Что ж я довольна такой работой. А дальше был "кнут и пряник". Я объяснила управляющему, что нашла его уловки и мелкие нестыковки в учете и объяснила, что если в следующий раз найду что-то еще и на бОльшие суммы, то его самого просто повешу, а его семью продам в колонии. Это был "кнут", а "пряником" я сделала написанные мною портреты управляющего и части его семейства. Такой галереи нет ни у кого на неделю пути вокруг, даже у синьоров. Так что ему есть, чем гордится. Я пообещала управляющему, что в следующий раз напишу и другие портреты членов его семьи, но только если в делах у него будет полный порядок.

А когда рассказы о моих чудесных портретах разошлись достаточно широко, в Монфланкен стали приезжать соседи, сперва познакомиться, посмотреть на меня и мои картины, а затем и с просьбой написать и их портреты тоже. Не говоря уже о сонмище потенциальных женихов, которые уже пару лет осаждают меня.

В числе таких визитеров оказалась и семья маркиза де Рокфёй (de Roquefeuil), владельца замка Бонагюй (Château de Bonaguil). Глава семьи, старый маркиз Антуан-Александр, его единственная дочь Мари-Жильберте, девочка лет двенадцати, и их дальний родственник, которого они для простоты называли кузен, Франсуа, молодой человек лет двадцати от роду. Весьма и весьма привлекательный шевалье, должна признать. Старый маркиз уговорил меня написать потрет малышки Мари-Жильберты. А Франсуа преподнес мне в подарок парфюмы и полдюжины парфюмированных перчаток, которые изготовляют на его мануфактуре в окрестностях замка. У части парфюмов приятный аромат, который пришелся мне по душе. Девочка мне понравилась, и я взялась за эту работу. А после, почти завершив портрет, и развлечения ради, совершила короткое путешествие — всего день пути — в замок Бонагюй, изрядно пополнив свой дорожный альбом зарисовками красивых пейзажей, увиденных в дороге. Должна заметить, что сам замок Бонагюй хоть и выглядит грозным и неприступный, романтичным и достойным принцессы, но уже не столь удобен для жизни, как мой дом, более современной постройки. Я погостила в этом замке неделю, закончила портрет и вернулась домой.

Я надеялась на то, что Франсуа де Рокфёй проявит ко мне больше внимания, чем во время их визита ко мне, но, увы, его интересуют исключительно цветы в их саду, из которых он извлекает различные ароматы, и все эти колбы, реторты, перегонные кубы и прочая химия, от которых его невозможно было оторвать, даже когда я устраивалась рисовать под окнами его лаборатории, в надежде что он обратит на меня свое внимание. Ну что ж, нет так нет...

Я вспоминаю и пишу о них потому, что и портрет малышки Мари-Жильберты мне самой больше всего нравится из всех портретов, что я написала в то время, а еще потому что уже после моего возвращения в Париж, меня догнали новости и о смерти старого маркиза, и о том, что вскоре после смерти отца, не соблюдая положенные траур, совсем юная маркиза Мари-Жильберта была вынуждена выйти замуж, и вовсе не за симпатичного кузена Франсуа, как я первоначально предположила. Бедняжке к тому времени едва тринадцать лет исполнилось. Ужас! Но это я немного забегаю вперед. Это все случилось чуть позже, в июле 1639 года.

Я старше ее, но замуж не собираюсь. Пока, во всяком случае. Я не вижу достойного среди всех увивающихся вокруг меня шевалье самых разных возрастов, титулов и состояний.

В Париже я прожила всего три недели, побывав на парочке премьер в театре, а в тот вечер я уже собиралась на бал к герцогам де Гизам, как под окнами нашего дома на Королевской площади остановилась карета. "И кто это может быть? Кто-то решил проявить любезность и привести меня на бал?" Я выглянула в окно, и сразу узнала и нашу семейную дорожную карету и нашего лондонского дворецкого Джорджа, сопровождавшего карету верхом. Мама приехала? Да, так и есть. Джордж спешился, опустил ступеньки, открыл дверь кареты, и из нее выпрыгнул мой брат Джон Френсис и подал руку маме, помогая ей выйти из кареты. Лицо мамы в этот момент было весьма печальным. Что-то случилось? Почему мама расстроена? Почему они приехали сейчас, ведь раньше мама писала, что сможет побывать во Франции не ранее чем в августе — королева Генриетта-Мария не отпускает ее от себя? Мама привезла какие-то срочные письма от королевы к ее брату, как это уже бывало не раз?

Ладно, чего гадать, сейчас мама все расскажет. Ни на какой бал, я естественно не отправилась. Когда дорожная суета улеглась, слуги занесли все вещи в дом, а мама и брат привели себя в порядок, мы расположились в гостиной. Я не стала их торопить своими расспросами, пребывая в уверенности — мама и брат сами все расскажут, требуется только дать им время не торопясь собраться с мыслями. Так оно и вышло.

— Я больше не состою на королевской службе у Ее Величества Генриетты-Марии, — печально и коротко сказала мама.

— Но почему? Мама, ты же всегда гордилась этой службой, что-то случилось?

— Да, случилось ужасное, этот мерзавец Шарль Стюарт... — мама произнесла имя короля Англии по-французски, вложив в это свое презрение и отвращение к нему.

— Мерзавец? Он что, попытался?...

— Если бы он попытался, я бы его там же и пристрелила!!! Ты же знаешь, Мари, я не расстаюсь с оружием. Но лично его я так и не увидела...

— Ничего не понимаю...

— Началось все с меня, — сказал молчавший до сих пор Джон Френсис, и усмехнулся, — Меня выгнали из Итона. Выгнали с позором!

— Тебя? Одного из лучших студентов? И вдруг выгнали из школы???? Что ты такого кошмарного сотворил???? — я была шокирована этой новостью, — Ты с друзьями украл ректорский эль и устроил попойку и дебош в его кабинете? Или обесчестил его дочку??? Или и то и другое????

— Вовсе нет! — весело ответил Джон Френсис, — Я только разбил ректору его поганую морду!

— Что??? Как? Разбил морду? Зачем было пачкать руки??? Для этого есть эфес шпаги! Да и вообще — "Разбил морду", фи, — запомни, такие выражения не идут благородным шевалье! Я ничего не понимаю. Рассказывайте все по порядку.

— И так, по порядку. Месяц тому, нет, уже больше, после уроков меня вызвали к ректору, и он сказал мне следующее: "Поскольку в соответствии с указом Его Величества вы лишены дворянского звания, титула и наследства, вы обязаны покинуть стены школы, ибо отныне своим пребыванием в ней вы сию школу позорите".

Я ничего не понял, про указ сей чертов я ничего не знал, и попросил дать мне этот указ прочитать. А в ответ этот болван не только ничего не дал мне прочитать, но попытался меня схватить и силой выставить меня вон из своего кабинета. Пришлось сначала вырваться, для чего я и ударил его в нос кулаком, а затем, когда он упал на паркет, добавить ногами — коль я теперь sine nobililtatе, snob, простолюдин, мне не пристало хвататься за шпагу, не так ли? — Джон рассмеялся.

— Так понятнее, но не совсем. Ты руки хоть не повредил о его рожу?

— Дети мои, не ругайтесь!

— Да, мама, не будем... Нет, только перчатку испачкал и туфли. Вернулся к себе, все еще ни черта не понимая, сменил туфли на дорожные сапоги, собрал кое-какие вещи и поехал в Лондон, решив, что с маминой помощью смогу понять, в чем дело.

— И что дальше? Разобрались?

— Да, разобрались. Я тоже долго не могла понять, в чем же дело, когда Джон мне все это рассказал. Спросила у Ее Величества. Та тоже была шокирована этой новостью, но ничего не знала. Пришлось наводить справки через хорошо знакомых мне королевских казначеев и секретарей. Один из секретарей, сэр Джон Коук (Sir John Coke) и рассказал мне все подробности и передал мне копию этого злосчастного указа.

Оказывается, в очередной раз случилось повторение старой истории Авеля и Каина. Дело в том, что у старого лорда Винтера, дедушки Джона был какой-то двоюродный брат, соответственно у Джона есть дальний родственник, "Un cousin à la mode de Bretagne" ( "кузен по Бретонски" — французский аналог выражения "седьмая вода на киселе"). И этот родственничек достаточно состоятельный, но без всяких титулов, предложил Чарли, который из-за своего мотовства и транжирства вечно нуждается в деньгах на очередную благоглупость, сделку. Он выплачивает Чарли налоги и доходы поместья Винтер за три года, в обмен на само поместье и титул барона Шеффилд. А Чарли отбирает все это у нашего Джона. И этот мерзавец Чарли, который от супруги знал о затеянном ею спектакле, так и сделал — Чарли объявил брак не законным, а Джона, соответственно — незаконнорожденным...

— Теперь понятно... Но не совсем. Так в чем причина? Мама, твои управляющие, что не платили королю налоги?

— Ты что??? Нет, конечно же, всё платили! Все налоги всегда платились точно в срок и в полной сумме положенной по закону, без всяких недоимок. Я это всегда проверяла, и очень тщательно. Но Шарлю всего всегда мало. Я же об этом всегда говорила.... Чарли не в первый раз такое проделывает. Хорошо хоть в Тауэр или еще в какую тюрьму не запер нас... Я решила что оставаться при дворе после такого указа — это оскорбление. И дабы не давать Чарли повода лишить еще и меня моего Кларика, я продала это поместье, после перевела все деньги из Англии в Париж и Амстердам. Написала Генриетте-Марии прошение об отставке, оставила его на столе, и, воспользовавшись предлогом доставки писем их брату Луи, мы покинули Лондон. Теперь осталось только передать письма, и объясниться с Его Преосвященством. Это, пожалуй, будет самым сложным, поскольку именно Ришелье и назначил меня ...