Тиберий

— Римское право не нуждается в улыбках, чтобы казаться убедительным, — сухо ответил Тиберий. — Если истина ясна, смягчать ее — значит лгать. Жители Траллов пострадали от землетрясения, им нужны деньги на восстановление зданий, а не наше обаяние.

Марцелл легко рассмеялся, закинув край белоснежной тоги за плечо.

— И все же, кузен, люди идут за тем, кто дарит им надежду, а не за тем, кто читает лекции по закону, — Марцелл сделал шаг ближе, его тон стал мягче, почти доверительным. — Ты защитил азиатские города, сенат выделит им помощь, отчим доволен. Почему бы тебе просто не порадоваться вместе со всеми?

— Исполнению гражданского долга не надо радоваться, — сказал Тиберий. — Гражданский долг надо просто исполнять.

20 лет

Где-то далеко, в нижней части Палатина, играли флейты, не традиционные римские и не греческие, а новомодные сирийские, немного гнусавые. Время от времени музыка прерывалась взрывом пьяного смеха.

Тиберий сидел за столом и не оборачивался к окну.

Его комната была маленькой, он сам выбрал эту. Просторные комнаты располагают к праздности, а праздность — мать пороков. Так говорил Катон, так говорили предки, так говорил отец. Тиберий помнил эти слова и следовал им с неукоснительной точностью.

Стены кубикулы выбелены известью, никаких фресок, никаких летящих амуров, никаких гирлянд, никаких пасторальных сцен, столь любимых новой знатью. Пол — простой терракотовый кирпич, не мозаика. Ложе деревянное, с матрасом, набитым жесткой шерстью, а не лебяжьим пухом. Один стол, один стул, один сундук и одна лампа, этого достаточно. Он читал "О коннице" Ксенофонта, тактический трактат, написанный триста лет назад греком, который знал о войне больше, чем все римские щеголи вместе взятые. Читал медленно, впитывая каждую фразу.

Снаружи снова засмеялись, на этот раз ближе. Тиберий узнал голос — Гай Саллюстий Крисп, молодой всадник, недавно унаследовавший огромное состояние. Он что-то выкрикивал пьяным голосом, и ему отвечали, кажется, женщина.

Тиберий поморщился. Он не осуждал веселья как такового, легионеры после битвы или марша пьют и смеются, это правильно. Но то, что творится сейчас в Риме — это не отдых после трудов, а образ жизни. Молодые люди из хороших семей проводят ночи напролет за пиршественными ложами, читают стихи о розах и вине, коллекционируют греческие вазы, спорили о том, какой соус лучше подходит к павлиньим языкам. Они не служили в легионах или служили как Марцелл — в отдельной палатке, с личным поваром, ни дня не проведя в строю. Они не знали, что такое пройти десять миль в полном снаряжении. Они не знали ничего, и именно они задавали тон.

А он, Тиберий Клавдий Нерон, потомок Аппия Клавдия Слепого, сидел в своей беленой комнате и читал Ксенофонта при свете коптящей лампы. Не потому что ему нравилось лишать себя комфорта, а потому что он не мог иначе.

Он вдруг подумал об Октавиане, о том, как принцепс так же сидит в таблинуме, в простой тунике, без украшений, и работает до глубокой ночи, проверяя счета, читая донесения, диктуя письма. Дом Октавиана был домом труженика, сам он спал на таком же жестком ложе, как Тиберий, и зимой дрожал под тонким одеялом, потому что считал излишнее тепло вредным для здоровья. Он не похож на тех щеголей, которые поют и пляшут у Мецената. Он другой и именно поэтому победил. И Тиберий такой же. А Марцелл, мир его праху, был не такой.

Все в руках парок. В прошлом году Рим посетила эпидемия лихорадки, Марцелл умер, Октавиан декаду не вставал с постели, думал, что тоже умрет, передал перстень принцепса Агриппе, а тот после этого тоже заболел и тоже чуть не умер. А Тиберий не заболел, он вообще никогда ничем не болел, кроме простуды, и ту переносил легко.

Как бы то ни было, Октавиан был внуком ростовщика из Велитр, его род возвысился не на подвигах, а на деньгах. Его божественный отец, Юлий Цезарь, был гением уровня Александра Македонского, но он не был Октавиану отцом по крови. Кровь Октавиана была кровью менял и провинциальных дельцов, и сколько бы мрамора он ни навез в Рим, сколько бы законов ни принял, он не мог изменить эту простую истину. Он был выскочкой.

А Клавдии давали Риму консулов пятьсот лет, еще до того, как Ганнибал перешел Альпы, еще с тех пор, когда Рим был, по сути, деревней. Когда предки Октавиана торговали чечевицей, предки Тиберия заседали в сенате и вели легионы в бой.

Он откинулся на спинку стула и закрыл глаза. Ему двадцать, он здоров, умен, образован, его имя — одно из благороднейших в Риме. Он способен, он доказывал это много раз, в самых разных делах, где не надо пускать пыль в глаза, а надо делать дело. Придет время, и он докажет, что он лучший среди лучших.

Он открыл глаза и посмотрел на лампу. Фитиль догорал, пламя становилось все меньше, тени на стене сгущались. Скоро придется зажечь новую или идти спать.

Он не пошел спать. Он встал, подошел к окну и захлопнул ставни. Флейты стихли или, может быть, ему так показалось. В наступившей тишине снова сел за стол, развернул свиток и продолжил читать, делая заметки. Дисциплина важнее храбрости. Побеждает не тот, кто сильнее, а тот, кто лучше готов. Учения должны охватывать все виды боевых действий и маневров. На марше не следует гнать лошадей рысью более часа подряд. И так далее.

В доме Октавиана Ливии принадлежало отдельное крыло. Небольшой внутренний дворик, окруженный стройной колоннадой из греческого мрамора, дышал покоем и прохладой даже в самые жаркие часы. Посередине журчал фонтан, вода стекала по мраморным ступеням в круглый бассейн, ее ровный шепот заглушал далекие шумы Города. Вокруг росли лавры и мирты, подстриженные с безупречной аккуратностью. На стенах портика красовались фрески: густой зеленый сад, полный цветущих кустов, гранатовых деревьев и птиц, замерших в полете. Иллюзия сельской свободы была так совершенна, что, глядя на нее, почти забывалось, что находишься в самом центре крупнейшего города ойкумены.

Тиберий стоял у фонтана и смотрел на воду. Он явился по вызову, мать прислала за ним раба. Ливия сидела в плетеном кресле в тени колоннады, и пряла. Веретено мелькало в ее пальцах с той же размеренной, отточенной годами ловкостью, с какой она делала все. На ней была простая домашняя столла из тонкой шерсти, без украшений. Светлые волосы убраны в строгую прическу. Идеальная римская матрона, воплощение скромности, благочестия и семейных добродетелей.

— Ты хотела меня видеть, мать.

— Да, — она не подняла глаз от веретена. — Сядь.

Он сел на каменный парапет фонтана, не совсем рядом с ней, чуть поодаль. Ливия некоторое время молчала, она всегда молчала перед важными разговорами, взвешивала каждое слово заранее. Когда она заговорила, голос ее был тих и вкрадчив, почти нежен.

— Я слышала, ты снова хорошо выступил в суде. Третья твоя речь ничем не уступила первым двум. Август отметил твое знание законов.

— Благодарю.

— Не меня, — она наконец подняла глаза. — Я передаю тебе его слова. Он сказал: "Мальчик знает право". Это хороший знак.

Тиберий сжал челюсти. Мальчик. Ему двадцать, он трибун и квестор. Он освоил все приемы с пиллумом и гладиусом, прошел декурсию (единственный среди аристократов!) и прекрасно справляется с магистратурой квестора. Но для Октавиана он просто мальчик. И мать как будто не замечает его унижения.

— Я рад, что заслужил похвалу, — произнес он бесцветным голосом.

Ливия чуть склонила голову набок и посмотрела на него долгим, изучающим взглядом.

— Нет, ты не рад, — сказала она спокойно. — Ты зол. Ты злишься, что работаешь до седьмого пота и все равно остаешься в тени. Это написано у тебя на лице. Не для всех, для большинства ты каменный. Но я твоя мать, я вижу.

— И что же ты видишь? — спросил он тихо.

— Как ты сидишь в своей комнате, спишь на жестком ложе, читаешь греков до поздней ночи. Демонстративно носишь простую тунику, пока твои сверстники щеголяют в египетском шелке. Презираешь их пиры, их музыку, их легкость. Ты думаешь, что твой аскетизм — добродетель. Отчасти так и есть. Агриппа восхищен тобой, он говорит, что ты умен, как Квинт Фабий, и завоевал сердца легионеров, как Гай Марий. Это достижение, я горжусь тобой. Но еще это гордыня, хюбрис, как говорят греки. Огромная, неподъемная гордыня Клавдиев, которая не дает тебе дышать.

— Но ты сама Клавдия по крови, — сказал Тиберий. — Разве ты не гордишься этим?

— Горжусь, — ответила она без колебаний. — Но я знаю цену этой гордости. Мой отец был горд, и он мертв. Твой отец был горд, и он мертв. Они были лучшими из римлян, и они погибли. Знаешь, почему? Потому что дерево, которое не гнется, ломается под ветром. Посмотри на меня. Я была женой человека, который воевал против Октавиана. Я бежала от его солдат с тобой на руках. Я едва не погибла в огне, спасая тебя. А теперь я жена Октавиана, первая женщина Рима. Ты знаешь, чего мне это стоило? Мне это стоило всего. Гордости, любви, покоя. Я оставила твоего отца, чтобы мои дети, ты и Друз, правили Римом. Меня называют расчетливой, бессердечной, предательницей, а я молчу, делаю вид, что не слышу. Потому что я знаю: однажды мои сыновья будут править Римом. И тогда все, кто надо мной смеялся, будут лизать тебе руки.

Она замолчала. Вздохнула, глубоко, с заметной дрожью.

— Я не прошу тебя любить отчима, — сказала она тише. — Я прошу тебя быть умнее. Величие не возвращают, сидя в углу и презирая всех. Его возвращают, стоя рядом с троном. Учись у Октавиана, он внук ростовщика, а стал владыкой мира. Не потому что он храбрее всех, Агриппа храбрее. Не потому что он умнее всех, Меценат умнее. А потому что он умел ждать и умел терпеть. Этому ты должен научиться. И еще научиться разбираться в людях, понимать и направлять их поступки. Потому что если ты не научишься, ты не получишь настоящей власти, а если даже получишь — не справишься.

Тиберий долго молчал. Фонтан журчал. Птица в клетке, подвешенной к одной из колонн, вдруг запела, тонко, пронзительно, словно протестуя против тишины.

— Ты хочешь, чтобы я стал таким же, как он, — сказал он, наконец. — Лжецом, притворщиком, актером.

— Я хочу, чтобы ты стал победителем.

— Победителем, лишившимся чести?

Она посмотрела ему прямо в глаза, в ее взгляде был холод, от которого становилось страшно.

— Честь могут позволить себе те, кто победил. Мы, Клавдии, пока не победили.

Тиберий встал. Он был выше матери на голову, шире в плечах, сильнее. Но сейчас, стоя перед ней, он чувствовал себя маленьким. Он отвернулся и пошел прочь. Он не понял слов матери. Он вообще плохо понимал ее, с каждым годом все хуже.

Лес пах сырой землей, прелой листвой, дикой мятой, раздавленной чьим-то копытом. В Риме круглые сутки гудит толпа, а здесь стояла тишина, глубокая, как вода в колодце, и в этой тишине каждый звук становился событием: хруст валежника под ногой, далекий лай, крик загонщика, отраженный эхом от невидимых скал. Солнце сюда почти не проникало только косые лучи, пробивавшиеся сквозь густые кроны дубов и буков, ложились на мох золотыми пятнами.

Тиберий шел впереди. Он был в короткой охотничьей тунике, плотной и грубой, и в кожаных обмотках, защищавших голени от колючек. В правой руке он держал венабулум, тяжелое охотничье копье с длинным стальным наконечником и поперечной перекладиной, не позволявшей зверю насадиться слишком глубоко и дотянуться до охотника. Древко было отполировано ладонями, сталь блестела тусклым жирным блеском — смазали перед охотой. Он чувствовал вес копья, его баланс, и это ощущение было приятнее, чем любое прикосновение шелка.

Сзади, на почтительном расстоянии, шли остальные: несколько молодых аристократов, младший брат Друз, пара опытных егерей-вольноотпущенников, собачники с псами. Тиберий не оборачивался. Ему было все равно, кто идет сзади. Здесь, в лесу, не было ни Палатина, ни сената, ни игр. Здесь были только деревья, звери и он сам.

Гончие взлаяли, сперва одна, потом другая, потом вся свора. Лай стал частым, захлебывающимся — зверя подняли. Рога загонщиков протрубили где-то слева, в глубине ущелья. Тиберий выбрал место встречи и прибавил шагу.

Он вышел на небольшую поляну, стиснутую с трех сторон скальными выступами и поваленным дубом, гигантским, замшелым, перегородившим ручей. И здесь, у корней дуба, стоял кабан.

Он был огромен. Такие звери, говорили старики, часто встречались в Альбанских лесах во времена Ромула, но теперь попадались редко. Черная щетина на загривке стояла дыбом, клыки желтели, измазанные пеной и кровью, не то своей, не то собачьей. Он был ранен, из бока торчал обломок стрелы, пущенной кем-то из загонщиков, но рана только разъярила его. Маленькие, налитые кровью глазки смотрели на людей с тупой, нерассуждающей ненавистью. Пар валил от его боков в холодном осеннем воздухе.

Собаки кружили вокруг, захлебываясь лаем, но не подходили, даже они, натасканные на медведей, его боялись.

— Ух ты, — сказал кто-то из всадников сзади. — Вот это зверь!

— Стрелы! — крикнул другой. — Стрелами его, с расстояния! Тиберий, не рискуй!

— Дай мне его завалить! — потребовал Друз.

— Молчать, — сказал Тиберий, вроде негромко, но все заткнулись. — Стоять. Ждать. Не мешать. Друз, нет.

Он вышел на поляну один. Венабулум он держал обеими руками, низко, почти горизонтально, направив острие вперед. Земля под ногами была мягкой и скользкой, он чувствовал запах зверя, видел его глаза. И где-то глубоко внутри, в том месте, которое он никому не показывал, он чувствовал странное, почти пугающее родство с этим существом. Мы с тобой одной крови, кабан, я тоже дерусь до конца. Ничего личного

Кабан атаковал. Сорвался с места без предупреждения, без рыка, просто вдруг огромная черная туша рванулась вперед с невероятной, взрывной скоростью. Кто-то вскрикнул, собаки шарахнулись в стороны.

Тиберий не дрогнул, не засуетился. Спокойно и деловито упер тупой конец венабулума в землю, наступил на него ногой, фиксируя древко, и направил острие точно в грудь зверю. Все его тело превратилось в распорку, ноги врастали в землю, руки стали стальными, дыхание остановилось.

Удар был страшен. Кабан налетел на копье всей своей массой, сталь вошла в его тело с влажным, хрустящим звуком. Древко задрожало, едва не вырвавшись из рук. Поперечная перекладина сработала: зверь не смог насадиться глубже и достать охотника, остановился на расстоянии полулоктя, огромный, хрипящий, бьющийся в агонии. Кровь хлынула из раны, залила древко, руки, тунику, брызнула на лицо.

Тиберий смотрел ему в глаза. Он испытывал что-то новое, то, чему не было названия в греческих книгах и латинских речах. Дикий, пьянящий выброс первобытной силы. Понимание, которое приходит не через разум, а через тело, через кровь, через смерть. Вот она, истина. Все, чему его учили — это лишь декорация, нарисованный сад на фресках, иллюзия, придуманная, чтобы не видеть главного. А главное — вот оно: лес, зверь, копье. У людей все так же, как на охоте, есть ты, и есть то, что хочет тебя убить. Побеждает не тот, кто красивее улыбается на Форуме и раздает тессеры толпе. Побеждает тот, у кого тверже рука, острее сталь и кто готов идти до конца через кровь и грязь. И не надо эту грязь прятать, она гниет и отравляет почву. Нужно убивать и идти дальше.