1920/1921: Жестокие Годы

— Подслушивали? — негромко поинтересовался я.

Она медленно кивнула, не отрывая глаз от убийцы своего хозяина. Простояв так пару минут, Мария повернулась ко мне. Ее голос прозвучал сухо, ломко, но при этом ни намека на слезливость:

— А я ведь к ним собиралась... Думала, век с сестрой доживать буду. Что мне теперь делать, Владимир? Куда податься?

— А в родную деревню? — осторожно спросил я, изучая ее реакцию.

— Родители давно на погосте. Там теперь на хозяйстве старший брат с семьей да сестрица младшая. У них свои заботы, лишний рот никому не нужен. Нет, для деревни я теперь отрезанный ломоть.

Голос ее звучал ровно, но в нем отчетливо звучали нотки отчаяния.

— Вы были в кабинете Думского? — спросил я. Мария кивнула. — Там золото, ювелирные украшения. Они ваши по праву. Забирайте и уезжайте.

Женщина тяжело вздохнула: — Зачем они мне? Что я, простая баба, с ними делать стану? Я на рынке с тряпками стою, трясусь... Да меня обманут и в ЧК сдадут. Или родственнички... Сестрица моя родная, змея подколодная, ночью подушкой придушит.

В голосе тоска беспросветная, лицо неподвижное, глаза сухие. Когда такие бабы перестают плакать и теряют себя — жди беды. Обернется все грехом, полезет в петлю.

"Ей бы в женский монастырь податься...".

— Забирайте это золото себе, Владимир, — вдруг твердо произнесла она, глядя мне прямо в глаза. — Все забирайте, до единой монетки. Только меня с собой возьмите.

— Вы в своем уме? — я искренне удивился. — У меня свой путь, и для вас там места нет. А ваша тоска, поверьте мне, пройдет. Нужно только время.

— А если я вам секретное офицерское дело открою? — тихо зашептала она, подавшись вперед.

— Про то, что этот бредил? Про подводы?

— Ничего они толком не знают, — отрезала Мария. — Да, ляпнула я тогда Наташке лишнее, будучи в расстроенных чувствах. Да, были телеги с офицерами, но я другое знаю. Адрес и человека, кому барин записки слал. Трижды меня полковник в город к нему посылал, лично в руки отдавала. Вы же, Владимир, офицер, так я помогу вам своих найти.

"Как-нибудь без этого обойдусь, — раздраженно подумал я.

— Мне сейчас надо только одно: уехать из Крыма, — жестко отчеканил я, поднимаясь с табурета. — Одному это сделать намного проще, Мария.

— Я не хочу здесь жить. Хочу уехать отсюда. Навсегда, — сейчас ее голос приобрел несвойственную ей твердость.

Похоже, прямо сейчас, среди хаоса и чужих смертей, она нашла себе цель. Пусть временную, пугающую, но внятную и при определенных условиях — вполне осуществимую. Тут не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы понять, что произошло с Марией. Ее маленький, уютный мир рухнул в одночасье. Сначала погибли дорогие для нее люди, Думские, к которым она привязалась всей душой. Не успела она привыкнуть к этой мысли, как ей в спину нанесли удар, как она думала, близкие ей люди. Сестра Наталья, с которой Маша делилась сокровенным, оказалась наводчицей, а ее муж — мерзким, трусливым убийцей.

Я все это понимал, как-никак одну жизнь уже прожил, вот только в спутники ей не годился — сам был ходячей угрозой. Во-первых, ничего не зная, запросто могу налететь на пулю или нож из-за элементарной ошибки. Во-вторых, крепкий мужчина моих лет, с военной выправкой, без документов — это готовый смертный приговор. Мне даже допроса ждать не придется: расстреляют, как белогвардейскую сволочь. Исходя из этого расклада мне придется защищать свою шкуру всеми доступными способами. Я упертый, надо будет, пойду напролом, будь там белые или красные, вот только что будет с ней, окажись она рядом со мной?

Я прагматик, вот только время, в котором оказался, явно сошло с ума. Большевики заперли Крым, фильтруя его население, расстреливая неугодных им людей сотнями. Вокзал — особо охраняемая территория. На границах города стоят конные и пешие патрули и заградительные отряды ЧК. В Симферополе лютуют чекисты и особые армейские отделы. В противовес им, за городом, зверствуют белые партизаны, которые меня расстреляют как предателя, стоит отказаться встать под их знамена. Наткнусь на "зеленых" или просто бандитов, так те пристрелят меня только потому, что на мне добротные сапоги, которые удобнее снимать с трупа. Толком я еще ничего не видел, зато прекрасно чувствовал злобу, страх и безнадежность, которыми был пропитан сырой крымский воздух.

Теперь появилась новая проблема — Мария. Я снова повернулся и посмотрел на женщину. Каменное, застывшее лицо, сухие, выплаканные глаза. Вот только на самом дне ее зрачков сейчас читалось нечто новое... Надежда?

"Похоже, я стал для нее единственным якорем, — недовольно подумал я. — Что ж. Может, помощь этой несчастной хоть немного спишет мои прежние грехи? Ладно. Устроим ей проверку".

— Мария, — я сделал резкий шаг вперед и нависая над ней, посмотрел ей в глаза, зло и остро, словно следователь на допросе. — Ты ведь баба слабая, чуть что — в слезы. В любой момент на заставе красных сорвешься, ляпнешь что-нибудь и подставишь нас обоих под пули. Если придется защищать свою жизнь, я врагам горло зубами рвать стану. Где ты будешь в этот момент? Загляни себе в душу и скажите прямо, как есть.

Она какое-то время молчала, глядя куда-то в пространство над моей головой, затем ее взгляд вернулся ко мне, губы вытянулись в тонкую бледную линию, а челюсть упрямо выдвинулась вперед.

— Дайте мне наган, Владимир, и я этого ирода сама пристрелю, — тихо, но отчетливо произнесла она. — Я умею стрелять. Меня его высокоблагородие Дмитрий Александрович учил. По мишеням в саду не раз стреляла.

В ее словах чувствовался жесткий вызов, в голосе — холодная решимость. Словно внутри этой тихой горничной перегорел какой-то предохранитель, и теперь наружу вышла совершенно другая личность. Психика Марии, спасаясь от горя, выбрала самый надежный щит — ненависть.

— Ладно, — я коротко кивнул. — У нас еще будет время проверить вашу прочность.

На минуту я задумался. Ситуация хреновая, если смотреть правде в глаза. Внятного плана нет, опереться не на кого, даже город для меня, что темный лес, зато есть золото полковника. С таким козырем в кармане, с моим жизненным опытом и пистолетом — у нас есть хорошие шансы.

"Пока работаем с тем, что имеем".

— Так что за тайна полковника?

Мария сначала бросила взгляд на, пускающего слюни, спящего плотника. В ее глазах снова мелькнула ненависть, что мне на миг показалось — еще секунда и она размозжит ему голову, лежавшей в двух шагах, кочергой, но затем снова перевела взгляд на меня.

— В усадьбу, как этот иуда и говорил, ночью приехали подводы. Не знаю точно сколько их там было, пять или семь. Груз под брезентом, тяжелый — колеса в земле глубоко вязли. Не мое это дело, ушла, а вернулась в усадьбу уже утром, к десяти часам, как всегда, когда меня отпускали погостить к родственникам. Не успела я толком за работу взяться, как барин меня вызвал, денег дал на гостинцы и отправил к родителям в деревню на праздники. Меня не было пять дней, а когда вернулась — все по-прежнему, чисто. Только я не дура, поняла сразу: то, что привезли, в усадьбе спрятали. Подвала под домом отродясь не водилось. В саду землю копать — следы останутся, свежая глина далеко видна. Остается ледник. Там у нас летом лимонад, морс и наливки хозяйские хранились. Дмитрий Александрович и Елизавета Станиславовна сядут, бывало, в беседочке, пьют прохладное, беседуют... О книгах, о музыке или пьесе театральной. Под настроение могли по рюмочке-другой выпить. Барин больше вишневку уважал, а барыня — айвовую...

Глаза женщины на мгновение затуманились, подернулись дымкой воспоминаний, но она тут же встряхнула головой, прогоняя нахлынувшую слабость.

— Так вот, Владимир. Задняя стена в леднике теперь новая. Из свежего кирпича выложена, и раствором затерта, будто так и было. Те ящики, что привезли, они там, за стеной.

"О, как! А я на заднюю стену даже внимания не обратил".

— Когда приехали телеги?

— За два дня до праздника. Успение Пресвятой Богородицы я гуляла уже у родных, в деревне.

— Какое это число?

-15 августа. Вот и считайте.

"Пусть семь телег. Что там? Оружие и патроны".

— Мария, скажите, кто-нибудь из военных в те дни к полковнику приходил? — спросил я.

— Пока я здесь была, никого из чужих не было, — она уверенно покачала головой. — Если только к Елизавете Станиславовне пару раз подруги из города на извозчике приезжали, проведать. У нее со здоровьем в последнее время совсем худо стало, с постели почти не вставала.

— Но вы ведь сами говорили, что записки в город носили. Как это понимать?

— Так и носила. В Симферополь, на Салгирную, в фотографию — отдавала записку помощнику фотографа. Не знаю, как угадывал, но стоило войти, как задняя дверь отворялась, и он выходил. Высокий, худощавый, голова под чистую выбрита, взгляд строгий. Конверт заберет — и сразу назад. Вот и все. Хотя нет... Помню случай. Передовые отряды красных только в город вошли, барин наказал строго-настрого из дома не выходить, что б ни случилось, а через пару дней к усадьбе пришли крестьяне из Алексеевки. С дубьем, с вилами — грабить. Пришли к парадному входу и орут: "Все теперь наше, народное!" Дмитрий Александрович вышел на крыльцо, а в руках — два нагана. Толпа так и обомлела, а барин усмехнулся и тихо так говорит:

"У меня, хлопцы, четырнадцать патронов. Стало быть, четырнадцать трупов. Промаха не даю, сами знаете. Кто первый за добром?".

Никто не решился. Алексеевцы потоптались, да ушли обратно. Знали, что у барина характер железный, если сказал — сделает. Рано утром следующего дня барин меня разбудил и срочно с запиской в город отправил. Это уж потом все открылось... — Мария перевела дыхание. — Через два дня ночью в Алексеевку пришли четверо мужчин. Лица шарфами замотаны, но по выправке — чистые офицеры. Нашли трех зачинщиков, что толпу к дому вели, и убили их прямо в хатах. Никому не угрожали и ничего не говорили, а затем ушли. Да и так всем понятно стало. Алексеевские после того к усадьбе даже подходить боялись.

"Что тут скажешь: ситуация — чистый экшен. Отличный сюжет для Голливуда, как и подбор актеров. Склад с оружием для белого подполья; наркоман-убийца с женушкой-наводчицей; бывшая прислуга, горящая местью; труп хозяина дома и белогвардейцы-ликвидаторы, которые могут нагрянуть сюда в любую минуту. Добавим к этому Симферополь, набитый патрулями красных и отсутствие нормальных документов".

— Мария, у вас среди железнодорожников знакомых нет? А по части документов?

Женщина лишь растерянно покачала головой. Я бросил косой взгляд на спящего плотника.

"У этой гниды точно есть выходы на торговцев "кокой", а где дурь — там фальшивые документы и скупщики краденого. Лезть к блатным опасно, но привередничать не приходится, других каналов нет. Будем работать с той швалью, что есть под рукой".

— Ладно, вставайте, — я решительно поднялся с табурета. — Пока этот урод спит, займемся работой.

Мария недоуменно посмотрела на меня, но спрашивать ничего не стала, только бросила полный презрения и ненависти взгляд на мужа сестры: — Сестрица как-то говорила мне, что он связался с плохими людьми, которые его на немецкую дурь подсадили, после которой тот часами как мертвый лежит.

— Так и есть, — подтвердил я. — Пошли.

Когда мы вышли в заснеженный сад, и она увидела лежащий возле ледника брезентовый саван, у нее перехватило дыхание. Теперь она все поняла.

— В ледник его? — спросил я.

— Нет. Похороним Дмитрия Александровича как положено. Рядом с женой.

Теперь пришла моя очередь удивляться, глядя на Машу. Насколько я изучил сад и ближайшие окрестности, никакого кладбища здесь не было.

— Так Елизавета Станиславовна здесь и похоронена, в саду, прямо за ледником, под скалой, — ответила она на мой немой вопрос. — Барин так велел. Сказал, креста ставить не станем, просто дерном заложим, зато никто могилу не осквернит, когда придут новые хозяева.

— Тогда сделаем так, — распорядился я, прикидывая время. — Сейчас перенесем тело в ледник. На всякий случай. Пока светло, наметим место для могилы, а заодно осмотрим новую стену.

Перетащив тяжелый мешок с телом полковника в холодный полумрак ледника, мы оставили его у входа. Окончательно зарыть его в каменистую землю я планировал завтра на рассвете. Теперь нужно было разобраться с наследием Думского. Включив вторую "летучую мышь", мы подняли фонари повыше. Два источника света разогнали густые тени, позволив более детально рассмотреть подвал. Под ногами захрустели грязные опилки. Желтые блики заиграли на кирпичных сводах, выхватывая из темноты пустые полки для вина и графины с наливкой. Мы прошли в самый дальний угол, туда, где пахло болотной сыростью и высилась куча соломы, укрывающая тающий лед. Подняв фонарь к самой стене, я стал вглядываться. Мария не ошиблась. Стыки между старой кладкой и новой кирпичной вставкой были замазаны на совесть, но если внимательно всмотреться, то разницу в цвете раствора все же можно определить. За этой стеной действительно находился схрон с оружием, хранителем которого являлся полковник Думский. Пока был жив.

ГЛАВА 5

Встал рано. Ночевал в спальне Думских вместе с Алексеем. Я на кровати, тот на полу — оставлять гниду без присмотра не рискнул. Вчера при разговоре с плотником неожиданно выяснилось, что тот, последнее время, работал на контрабандистов, работающих на железной дороге. Врезал в вагоны тайники, причем не только для товара, но и для людей.

— ...Выглядят как гробы, — уточнил он, при этом мерзко захихикал.

Не успел он это сказать, как на него бросилась Мария с криком, что она все знает и убийцу обязательно настигнет кара, причем не обязательно божья. Ее решимость и ненависть в глазах живо убедили плотника в том, что кроткая Машка сильно изменилась и теперь готова не только говорить, но и действовать. Я не сразу вступился за плотника, надо было понять, насколько женщина будет последовательна в своих словах, а значит, решительна в своих действиях, но, когда та схватила его за волосы и стала бить головой о кухонный стол, мне пришлось вступиться за перепуганного на смерть Алексея.

Я неплохо знал медицину из прошлой жизни, поэтому видел, что с рукой его дела обстоят скверно: пальцы посинели, локоть раздуло, начинался сепсис. Ему был нужен, причем срочно, доктор. После бешеной вспышки Марии, договориться с Алексеем стало несложно. Он знал, где найти подпольного доктора, который посмотрит его руку, а я буду должен заплатить тому за работу. После чего мы идем к его дилеру, у которого я покупаю ему три дозы, и только тогда он меня сведет с контрабандистами. За свое посредничество он потребовал пять золотых николаевских десяток, на что получил встречное предложение: дать ему в ухо. Остановились на трех полуимпериалах. Одну золотую монету он хотел получить сразу, в качестве аванса. Я посмотрел на Марию, которая теперь заведовала нашими финансами, после чего монета с силой ударила плотнику в лоб.

Мария осталась в доме. У нее были свои задачи. Приготовить из остатков продуктов горячий обед и найти в доме инструмент, которым можно было взломать стену. На всякий случай, я оставил ей наган полковника и дробовик. К моему удивлению, ее решимость никуда не делась. Она довольно профессионально проверила револьвер, заменила пару патронов в барабане, а затем вдруг неожиданно направила ствол на Алексея. Я замер от неожиданности, а плотник от испуга, при этом, похоже, уже был готов наложить в штаны. Увидев его, искаженную страхом, рожу, Мария коротко, сухо, рассмеялась и опустила наган. В этот момент я понял: эта женщина перешагнула черту и, если потребуется, нажмет на спуск, не задумываясь.