"Последний танец Миры" (Мир пяти богов 6)

Пенрик еще больше оттянул их отъезд, отойдя с Зирэ в сторонку, чтобы сменить ей компресс и в последний раз обработать опухоль. Стараясь ни в чем не признаваться, он все время предупреждал ее, чтобы она никому не рассказывала о том, что на самом деле узнала о своих гостях. Но Никис подумала, что женщина восприняла предупреждение достаточно хорошо. Ее прощание было двусмысленным, хотя и вежливым. Хотя она и заметила, что, если ученому Джуралду когда-нибудь запретят посещать Храм, то для него могла бы найтись работа в ее заведении. По крайней мере, она не просила вернуть ей одолженную у нее одежду.

Когда дорога сделала поворот, Никис оглянулась на город на возвышении. — Как думаете, Пенрик, вы когда-нибудь вернетесь туда в будущем? Чтобы узнать, удалось ли то, что вы пытались сделать для мадам Зирэ?

Пенрик откинул голову на потертую кожаную обивку спинки сиденья и закрыл глаза. — Нет, — сказал он.

Несмотря на платье, прическу и макияж, в этот момент он выглядел не очень хорошо, и Никис удивилась этой разнице, а потом и самой себе за то, что так легко заметила это. Она заколебалась. — Почему нет?

— Если это сработало, мне не нужно знать, а если нет, я не хочу знать. — Он отвернулся, притворяясь, что дремлет. Поза была неубедительной.

Аделис, барабаня пальцами по коленям, уставился на реку. Сози охранял сужающийся выше поток течения, и судов, которые могли добраться до него, было больше, чем барж. — Нам следовало позавчера поймать или украсть одну из этих лодок, — размышлял он. — Или предложить себя в качестве перевозчиков зерна. Мы бы уже были почти у побережья.

Поскольку их недавнее пребывание не было сопряжено ни с каким ужасающим риском, это осталось невысказанным. Пенрик, все еще не открывая глаз, поморщился. Это могло быть правдой. Никис подумала, что это также перечеркивает все, что Пенрик сделал для них за последние два дня, доведя себя до предела.

Пятеро богов, я не могу дождаться окончания этого путешествия.

VI

Их карета проехала три четверти пути до границы, когда стемнело. После недолгих споров Пенрик решил, что им следует остановиться на ближайшем постоялом дворе, чтобы поесть и переночевать, а не доплачивать за ночную поездку. Мира выглядела бы помятой и непривлекательной на пограничном посту, если бы они ехали всю ночь, такие поездки были редкостью и, следовательно, скорее всего, вызвали бы подозрения, а Аделису лучше было бы подать прошение о предоставлении убежища при дворе Орбаса при дневном свете. Аделис был на взводе из-за задержки. Пенрик не мог его винить.

Гостиница оказалась скромной и чистой, но Мира дулась и предоставила Пену самому исполнять свою роль. К счастью, разговор был недолгим, за нее говорили золотые монеты странствующей куртизанки, что ускорило переговоры о предоставлении отдельной комнаты и подаче ужина. Дездемона в целом все еще разговаривала с ним, хотя, казалось, ей было нечего сказать.

Никис тоже почти не разговаривала с ним, явно возмущенная его вчерашней — на удивление удачной — уловкой. На самом деле это была уловка Миры, но какой смысл ему было протестовать? Это прозвучало бы так, будто его демону грозит неминуемая опасность вознестись, что вряд ли можно считать улучшением. Должно быть, достаточно просто благополучно переправить Никис и ее брата через границу, что, в конце концов, и было задачей, которую он собирался выполнить. Все остальное, включая благодарность, было бы благом, с которым он все равно ничего не смог бы поделать, верно? Было бы лучше, если бы она злилась на него. Это сделало бы расставание менее болезненным. Верно?

Мысль о том, что все их бегство до Сози вполне могло быть ответом Бастарда на их собственные молитвы, не вызывала у него особого беспокойства. Когда они задули свечи и улеглись в постели, Пенрик задумался о более практических вещах.

В Вилноке у него будет первая возможность отчитаться перед своим орденом после вестей о его казни-или-побеге из темницы-бутылки в Патосе. К этому времени уже прошло достаточно времени, чтобы первые известия о судьбе их посланника дошли до Лоди, герцога и верховного жреца Пена, но Пен даже не догадывался, какие истории они услышали, не говоря уже о том, чтобы поверить им. Они могли подумать, что он мертв. Пен с тоской подумал, не потребовал ли бы верховный жрец все его книги, или не отдал бы их герцогу, или не разбил бы библиотеку на части для продажи.

И если его бесценные тома пропали безвозвратно, зачем ему было возвращаться, в самом деле? Он подумывал о том, чтобы остаться мертвым. Конечно, это был бы очень умный и аккуратный способ избавиться от всех своих клятв и дисциплины. За исключением того, что на самом деле он этого не хотел. У него не хватало духу отказаться от репутации ученого, на создание которой он потратил последние десять лет, а ученому нужен богатый покровитель. Это была не та работа, которую поняли бы обычные люди или за которую заплатили бы, не видя немедленной выгоды для себя.

Тогда запомни это на будущее, лукаво пробормотала Дез, терпя его раздражение. Как будто у нее был выбор поступить иначе, чем терпеть его, не больше, чем он терпел ее.

Дез!

Но его возмущение было слабым.

* * *

На следующее утро они отправились в путь довольно рано, несмотря на задержки, связанные с приведением Миры в порядок, что заставило Аделиса в нетерпении стиснуть рукоять меча. Но, наконец, Мира в сопровождении пары слуг в масках и накидках поднялась в карету, и они снова отправились в путь. Оставалось всего двадцать пять миль. Этого хватило бы еще на один перегон лошадей, хотя им пришлось бы снова поменять и лошадей, и карету в деревне на другой стороне границы, оставив свой сидонийский транспорт и взяв людей и животных из Орбаса. Без сомнения, по более высокой цене, но, по крайней мере, это гарантировало, что такие услуги будут востребованы. Сдирать шкуру с иностранных путешественников, оказавшихся в ловушке пограничных законов, было хорошей традицией для таких соотечественников в обоих направлениях.

Они сделали первую пересадку, и им оставалось проехать всего десять миль, когда Аделис, до боли напряженный, повернул голову. — Стук копыт. Лошади. Скачут за нами галопом.

— Наденьте маску, прежде чем высовывать голову, разрази бог, — потребовал Пен. Аделис сердито посмотрел на него, но подчинился. Никис бросила на него взгляд за это редкое грубое ругательство и выглянула в другое окно.

— Кавалеристы. Полдюжины, — сообщила она.

Аделис выругался. — Зубы Бастарда и кровь Матери. Это Эгин Чадро. Вернулся отомстить тебе, Пенрик?

— Сможет ли карета обогнать их до границы? Если предложить форейтору золото? — спросила Никис.

— Ни за что, — сказал Аделис. — Мы все еще слишком далеко. Они обязательно настигнут нас через милю. Нам придется сражаться. — Он убрал нож в ножны на поясе и положил меч рядом с собой. Вытащил лук из свертка, натянул тетиву и достал их скудную горсть стрел. Хмуро посмотрел на Пенрика. — Между нами говоря, раньше мы уже справлялись со столькими людьми. Можешь повторить свои фокусы, Пенрик? Возьмешь лук или мне отдать его Никис? Или боишься испачкать платье?

Пенрик проигнорировал затянувшееся оскорбление. Он хотел думать быстро, но в основном думал о своем тихом кабинете над каналом, по которому внезапно заскучал. — Чтобы предупредить пограничников о нас и привести подкрепление, потребуется всего один выживший. Ему не придется далеко ехать.

Аделис стиснул зубы. — Тогда нам лучше позаботиться о том, чтобы никто не сбежал, а?

Пенрик размышлял о возможном хаосе. Было ли это даром его бога? Если так, то я не хочу этого, боже. — Это оживленная дорога. Единственный прохожий мог уйти и сделать то же самое. Или экипаж с грузом. Я не думаю, что мы можем рассчитывать на уединение в такой кровавой драке, — он придвинулся к Никис и рискнул взглянуть сам. Всадники были уже достаточно близко, чтобы можно было расслышать низкий рев сквозь стук копыт их собственной упряжки, позвякивание упряжи и скрип кареты. — Подождите.

— Что? — возмутился Аделис. — Ты что, совсем спятил? — Его губы сжались в тонкую линию. — Или, в конце концов, ты нас предаешь? О чем ты на самом деле говорил с Чадро все эти часы позапрошлой ночью?

— Я не об этом, — горячо возразил Пенрик. — Послушайте.

Рев превратился в слова: — Сора Мира! Остановитесь! Пожалуйста!

— А вам не кажется, — медленно произнес Пенрик, — что если бы он узнал о моей маскировке, то заорал бы что-нибудь вроде "Стой, чтобы я мог убить тебя, Джуралд, лживый сукин сын?"

Брови Никис поползли вверх. — Он бы так поступил?

— ...Если только он не очень умен. Он настолько умен, Аделис?

— Может быть. — Рука Аделиса легла на рукоять меча. — Может быть.

— Потому что, если он все еще верит, что я Мира, то думаю, что смогу найти выход из этого. — Что бы это ни было. — Вернуть ему его оставшееся золото, что-нибудь в этом роде. Верно, Мира? Верно?

Ответное молчание было ощутимым и многозначительным.

Пен попытался убедить ее. Прекрасная Мира, если я недостаточно восхищался вашей тяжелой работой, то приношу извинения и обещаю исправить это позже, но только если это будет позже. Кроме того, если нас убьют здесь, на этой дороге, куда бы вы все прыгнули? Имею в виду, я знаю, что тебе нравился Чадро, но, конечно же, не в этом смысле?

Дездемона-в-целом фыркнула. Замечательный человек, но у него нет быстрого и гибкого ума. Не то что у тебя, юный Пенрик.

— Мы все еще можем вступить в драку после того, как поговорим, — Никис сглотнула, — Но точно не сможем разговаривать после того, как вступим в драку. Я думаю, нам лучше дать Пенрику шанс сначала попробовать.

Аделис выпятил челюсть, но выдавил из себя: — Возможно, и так.

Пен вымучил короткий кивок. — Оставайтесь в карете, Аделис, чтобы вас не было видно. Этих масок достаточно, чтобы ввести в заблуждение любого, кто с вами не знаком, но не того, кто встречал вас. Если дела пойдут плохо, я постараюсь прислать вам пару лошадей. Или отсеку вожаков, или сделаю все, что смогу. Скачите и не оглядывайтесь.

— Не пытайся объяснить мне мое ремесло, — прорычал Аделис, — а я не буду пытаться объяснить тебе твое.

Ухмыляющиеся кавалеристы окружили их, один из них схватил удивленного форейтора, другой — лошадей под уздцы. Их крики, призывающие остановиться, звучали скорее весело, чем угрожающе. Карета с грохотом остановилась, несмотря на протесты, но не сопротивление форейтора. Чадро подскакал и развернул взмыленную лошадь к дверце, загородив ее. Ноздри животного округлились, покраснели и раздувались. Чадро был едва ли в лучшей форме, хотя ликовал, как успешный бегун в конце праздничного забега. Его некрасивое лицо было мокрым от пота, а грудь поднималась и опускалась.

Пен расписался, пять раз приложил большой палец к губам, глубоко вздохнул, изобразил улыбку и высунулся из окна.

— Дорогой Эгин! — воскликнул он, стараясь, чтобы его голос звучал удивленно. — Что вы здесь делаете?

— Я думал, вы все еще отдыхаете у Зирэ. Не ожидал, что вы уедете так скоро. Пришел вчера вечером, чтобы поговорить с вами, но вас уже не было.

— Как я уже упоминала, у меня есть обязательства, и мы уже сильно задержались.

Чадро спешился, передал поводья внимательному солдату и посмотрел на нее снизу вверх. — Мира, не могли бы вы отойти со мной немного в сторону? То, что я должен сказать, не предназначено ни для чьих ушей, кроме ваших.

Губы Пена приоткрылись в сомнении, но Мира наконец заговорила: О, ради всего святого. Не то чтобы я не играла в этой пьесе раньше и слишком много раз, чтобы не запомнить. Отойди в сторону, ученый дурак. Я не могу смотреть, как ты барахтаешься.

Испытывая облегчение, Пен уступил ей лидерство, хотя и был готов в любой момент взять свои слова обратно. Она вышла из кареты и оказалась в объятиях Чадро, который помогал ей гораздо грациознее, чем это удалось бы Пену. Ее улыбка была благодарной и мягкой. Понятно, что рукопожатие Чадро было горячим, и Пен быстро перехватил его руки, чтобы они не касались его нижнего белья. Здесь нет удобных столбиков кровати и креплений, а его одежда предназначалась только для того, чтобы обмануть глаз.

Мира взяла Чадро под локоть, когда они неторопливо поднимались по склону, подальше от напряженных ушей и жадно любопытных взглядов сопровождающих. У дороги рос старый платан, и Чадро отвел ее в его пятнистую тень, под ногами хрустели несколько тонких, как бумага, опавших листьев, затем повернулся и взял ее за обе руки. Пен вгляделся в его серьезное, некрасивое лицо; он был на добрых полголовы выше генерала даже без сабо. Чадро поднял голову, как человек, преклоняющий колени перед алтарем.

— Что нужно сделать, чтобы вы остались со мной, Мира?

— Я не могу остаться. Я сказала вам, что уезжаю, и почему.

— Да, вы были со мной абсолютно честны...

Ой, ой, ой, ой.

— И все же вы планируете остаться ради одного человека. Почему не ради другого?

— Я уже приняла предложение.

Он опустил подбородок. — Полагаю, этот счастливчик думает только о том, чтобы уделить вам немного внимания. — Он перевел дыхание. — А что, если я предложу больше, чем он? Выходите за меня замуж, и все, что у меня есть, будет вашим.

— О, Эгин, — вздохнула Мира. — Неужели вы думаете, что я не получала подобных предложений раньше от других великих людей?

Как раз то, что нужно, не так ли? подумал Пен.

Нет, это чистая правда. Мира дружески, но отстраненно похлопала Чадро по его большому крючковатому носу. Она продолжила, обращаясь к нему: — Когда я доберусь до Орбаса, я должна буду сделать окончательный выбор между двумя герцогами.

Это, как понял Пен, тоже было чистой правдой. Хотя герцог Адрии никогда не проявлял никаких признаков желания переспать с ним. К счастью.

Застигнутый врасплох, Чадро сглотнул. Но ненадолго, потому что он явно был не из тех, кто легко сдается, иначе не достиг бы своего нынешнего положения. — Но, полагаю, ни один из них не предлагает вам выйти за него замуж.

— Нет. В этом их привлекательность.

— Вам не обязательно плыть так уединенно. Я мог бы стать вашей гаванью. Вашей опорой.

— Вы солдат, Эгин. Вы должны служить своему императору, а не мне. Один неудачный момент в бою, и моя опора превратится в песок. Или могильную землю.

— Вдова генерала из Сидонии не лишена средств.

— Обменять свои свадебные гирлянды на похоронные венки? Вы мне очень нравитесь, но меня не тянет на такую церемонию.

Знаешь, этот мужчина действительно не умеет ухаживать за женщинами, озадаченно заметил Пен.

Тише, упрекнула Мира. По-моему, он очень милый.

Пен уставился на это уродливое лицо, похожее на ботинок, и попытался увидеть то, что видела она. Самое ужасное, что он сумел.

— Чего вы хотите в глубине души, Мира? Все, чему я могу приказать, я положу к вашим ногам.