Карма

Вместе с дочерью они встали около кровати. Возницын смотрел на лицо жены и не понимал, что же он чувствует. Плакать не хотелось, слезы даже не подступали к глазам, а вот в груди разрасталась какая-то тяжесть, которая сдавливала ее. Ощущения были неприятными, но он не представлял, как от них избавиться. К тому же они перемещали его внимание с жены на себя. Это ему не нравилось, он понимал, что так не должно быть, но и изменить ничего не мог.

Они стояли у кровати уже минут двадцать, если не больше. Время куда-то исчезло, Возницын поймал себя на том, что пребывает в каком-то безвременном и безвоздушном пространстве, так как ощущал нехватку воздуха. Такого с ним еще не случалось ни разу, по крайней мере, так некомфортно ему еще давно не было.

У Возницына возникло сильное желание уйти из палаты. То, что он сейчас делает, это абсолютно бессмысленное занятие. Даже прощанием это назвать трудно, они просто стоят рядом и смотрят на умирающую, как на какой-то аттракцион. Он покосился на дочь; своей неподвижностью она чем-то напоминала статую.

Внезапно что-то изменилось в лице жены. Ее глаза открылись, она попыталась приподняться. То ли это действительно произошло, то ли ему так показалось от напряжения, он не знал.

Внезапно жена слегка приподнялась и посмотрела на него.

— Прощаю, прощаю, — вырвался из ее груди хриплый стон.

После этих слов началась уже заключительная стадия агонии. Екатерина снова впала в небытие, из-за рта стала вытекать слюна и вырываться хрипы, а тело задергалось в конвульсиях.

Стоявший позади них Кулаков схватил Возницын за локоть.

— Вам лучше с Кристиной покинуть палату, — сказал он.

Они вышли. Возницын понимал, что именно в эти минуты жена завершает свой земной путь. Ему захотелось в качестве утешения и солидарности положить руку на плечо дочери, но он не решился, так как она стояла, отвернувшись от него. От нее веяло таким отчуждением, что ему стало не по себе.

Минут через пять из палаты вышел Кулаков.

— Екатерины Ярославна скончалась, — спокойно, словно речь шла о чем-то обыденном объявил он. — Выражаю от лица всего коллектива нашей больницы вам Альберт Яковлевич и вам Кристина соболезнование. Можете проститься с ней.

Они снова оказались в палате. Жена лежала совершенно спокойной, от недавней агонии не осталось и следа.

Перед тем, как окончательно покинуть больницу, Возницын решил зайти к Кулакову.

— Еще раз примите мои соболезнования, Альберт Яковлевич, — встретил его врач словами.

— Спасибо, Кирилл Юрьевич, но больше не надо соболезновать. Одного раза вполне достаточно. Я хотел бы задать вам один вопрос.

— Конечно, — кивнул головой Кулаков. — Если смогу, отвечу.

— Мне хочется понять, отчего умерла жена?

— Диагноз мы поставили быстро, я вам о нем говорил.

— Я не о том.

— А о чем же? — удивился врач.

Возницын задумался о том, как яснее сформулировать то, о чем хочет спросить.

— Я понимаю, у жены выросла опухоль. Но почему она появилась? Катя ни в чем не нуждалась, вела здоровый образ жизни, ни особых волнений, ни стресса. Каждый год мы ездили на курорт. И вдруг такая болезнь. А ведь ей еще и шестидесяти не было, жить, да жить.

— Вы правы, жить да жить, но так бывает.

— Это не ответ, Кирилл Юрьевич, я хочу знать другое.

— Тогда я вас не совсем понимаю.

— Какие причины могли породить эту самую липосаркому?

— К сожалению, доподлинно не могу вам сказать, это находиться за пределами моей компетенцией.

Возницын понял, что следует говорить более откровенно, иначе никогда не услышит ответ.

— Моя дочь считает, что возможной причиной болезни жены стала карма. По мнению Кристины, она вызвана тем, что Катя была не согласна с некоторыми моими поступками, в основном связанными с бизнесом. А так как мы жили вместе, это привело к тому, что моя плохая карма передалась ей. И породила эту опухоль. — Возницын бросил взгляд на своего собеседника и увидел, что тот внимательно его слушает. — Не знаю, ясно ли я объяснил, я слабо разбираюсь в таких вещах. Вы верите, что такое возможно?

— Я вас понял, Альберт Яковлевич. К сожалению, точного ответа на ваш вопрос у меня нет. Но, я, как и ваша дочь, тоже верю в карму. И не исключаю, что такое вполне может быть. — Кулаков замолчал. — Более того, я вам скажу, мой клинический опыт скорее подтверждает, чем опровергает это утверждение. Я много бы вам мог об этом рассказать, но, думаю, что сейчас это неуместно.

— Да, вы правы, Кирилл Юрьевич, момент действительно не подходящий. Еще раз спасибо за все, что вы делали для моей жены.

Возницын встал и, не прощаясь, быстро вышел из кабинета.

19.

Похоронный марафон временами казался Возницыну бесконечным. Так тяжело ему давно не было, его целиком захватило ощущение, что что-то оборвалось в нем без всякой надежды на восстановление.

Пару раз, оставшись ненадолго один, он даже плакал. Такое с ним не случалось невероятно давно; последний раз слезы из глаз сочились у него в далеком детстве. Обычно это происходило, когда его наказывали родители. А делали они это частенько, так как чем уж он не отличался, так это примерным поведением. Он постоянно влипал в какие-то истории: то затевал драку с одноклассниками, то дерзко отвечал учителям, то разбивал какой-нибудь ценный атрибут школьной или домашней жизни. Мать и отец боролись с таким проявлением необузданного характера сына предельно просто: били ремнем, запирали в темной комнате, лишали просмотра телевизора или прогулок.

Результат от подобных воспитательных мер был нулевой, но вот слезы иногда они порождали. Особенно в тех случаях, когда он считал наказание несправедливым. Он плакал не от того, что заперт или чего-то лишен, а от того, что бессилен что-то изменить.

Родители всерьез опасались, что он пойдет по криминальной тропе, тем более в старших классах Возницын свел знакомства с некоторыми личностями из уголовного мира. Но в какой-то момент он вовремя одумался, и вместо того, чтобы сесть в тюрьму, поступил в строительный институт. Почему-то ему всегда нравилось чего-то строить. В свое время он к изумлению отца и матери на даче единолично сколотил небольшую хозяйственную пристройку.

Возницын точно знал, что с того момента, как он переступил порог высшего учебного заведения, ни разу не плакал. Хотя разных критических ситуаций с тех пор пережил немало. Даже когда с интервалом в полгода сначала умер отец, а затем — мать; на их похоронах не пролил ни слезинки. Не потому что сдерживал себя, а просто они так и не появились.

А вот сейчас на похоронах жены то и дело хотелось плакать. Два раза он себя не сдержал и, уединившись, громко рыдал. Возницын отдавал себе отчет, что его постигла безвозвратная утрата, никто эту женщину ему не заменит. И его многочисленные ей измены лично для него не имели никакого значения; то были не более чем небольшие развлечения. Ни разу и мысли не возникало оставить ее даже ради самой красивой и страстной любовницы.

Но все имеет конец, даже бесконечность. Был уже поздний вечер, когда они с Кристиной вернулись с поминок домой. К некоторой своей радости он чувствовал облегчение; самое тяжелое осталось позади, — жену похоронили. И он надеется, что больше этот тягостный ритуал долго не будет вторгаться в его жизнь. Правда, придется привыкать жить без Кати, и пока он не очень представлял, как. Он ясно осознавал, что больше близких людей в этом мире у него нет; знакомым нет конца, а вот близкие закончились.

Есть дочь, но он не сомневался, что она в самое ближайшее время уедет, и в огромном доме он останется в полнейшем одиночестве. И не представляет, как теперь жить в этом доме. Столько пространства, столько комнат и помещений — и все они будут пустовать. А вот когда здесь жила Катя, у него никогда не возникало ощущение пустоты.

К Возницыну вдруг пришла мысль, что ему надо любой ценой сделать так, чтобы Кристина осталась жить дома. Вот только как выполнить эту задачу, не представлял. Но в таком раскладе для него не было ничего необычного, он часто брался за дела, которые поначалу смутно представлял, как их решить. Но по мере того, как это происходило, сами собой возникали способы достижения цели.

— Пойду спать, — произнесла Кристина, едва они переступили порог дома.

Возницын посмотрел на дочь; все дни после смерти жены, они с ней почти не разговаривали. Так, перебрасывались необходимыми репликами.

— Кристи, если ты не слишком устала, подожди со сном. Нам надо серьезно поговорить.

— О чем, папа?

— Как о чем? Разве не о чем. Как нам жить дальше?

— Я знаю, как буду жить дальше, а ты сам решай.

— Пусть так, но я могу узнать про твои планы?

— Зачем? — пожала дочь плечами. — Завтра утром я отсюда съеду. Я не собираюсь больше с тобой общаться. Ты плохой человек, а я не хочу иметь ничего общего с такими людьми.

— Кристи, как так можно! — вскричал Возницын. — Я твой отец.

— Это ничего не меняет. У плохих людей тоже бывают дети. В этом случае они с отцами могут не общаться годами. Ничего в этом необычного нет.

— Да, конечно, — пробормотал он, — так часто бывает. Но почему это должно быть у нас. Послушай, Кристи, с тех пор, как ты ушла из нашего дома, мы так ни разу серьезно не поговорили. А ведь прошло свыше пять лет.

— Раз не говорили, значит, не испытывали в том потребность.

— Это не так, по крайней мере, мне очень хотелось. Но мы же почти не виделись, ты в основном общалась с мамой. Теперь ее не стало, я остался один, и ты осталась одна. Мы самые близкие друг к другу люди. Разве не естественно поддерживать тесные отношения. Я бы очень хотел, чтобы ты осталась здесь жить. Когда меня не станет, этот дом по праву наследования отойдет к тебе.

— Спасибо, папа, но я заранее отказываюсь от него. В ближайшие дни я нотариально оформлю это решение.

— Но это же глупо! Этот дом стоит больших денег. Даже если не хочешь тут жить, можно же продать. Этих средств тебе хватит до конца твоих дней.

— Я не буду ни тут жить, ни его продавать.

— Но почему? Хотя бы объясни мне.

— Ты вправду желаешь узнать?

— Конечно.

— Этот дом проклят, у него очень плохая карма.

— Опять карма! И причем, тут дом.

— Карма распространяется не только на людей, но и на место. В доме умерла мама, я не хочу в нем, как и она, умереть преждевременно.

— Это какой-то абсурд!

— Возможно, но я так считаю.

— Тогда прошу тебя, объясни подробней. Имею же я право знать.

— Ты всю жизнь совершал и продолжаешь совершать плохие поступки. Если думаешь, что они не оставляют следа, куда-то безвозвратно исчезают, то заблуждаешься. Они остаются с нами и копятся. Их отрицательная энергия обрушивается на нас. Так произошло с мамой, она видела, как ты живешь, что делаешь. И страдала. Мама была очень тонким, чувствительным человеком, а потому впитывала особенно сильно в себя весь этот негатив. В отличие от тебя, ты защищен панцирем против таких воздействий, ведь ты не воспринимаешь их в качестве злых поступков. — Кристина замолчала.

— Хочешь сказать, что я, точнее, мой образ жизни убил Катю?

— Именно так все и случилось. Я ни раз советовала маме уйти от тебя, но она даже не хотела об этом слушать. Однажды она мне сказала, что жизнь с тобой превратила ее в фаталистку; как судьба ее сложится, так и будет. Конец этой истории ты знаешь.

— Я не верю, что Катя умерла из-за меня.

Дочь пожала плечами.

— От того, веришь ты или нет, ничего не меняется. Для меня это очевидно. Я давно решила, что буду держаться от тебя подальше, чтобы твоя карма не влияла на меня.

— И когда ты это решила, можно узнать?

— Когда заинтересовалась буддизмом. Я тогда ощутила всеобщую взаимозависимость. И поняла, если не разорву с тобой связь, то многим рискую. Ты очень агрессивный, всегда хочешь всех сломать, подчинить себе, задушить.

— Кристи, таковы правила ведения бизнеса. Если, как ты говоришь, не сломать конкурента, не сомневайся, он сломает меня.

— Возможно, но я так не хочу. Поэтому я и выбрала буддизм. Он против агрессии; это самая мирная из всех религия. В ней считается, что нельзя срывать яблоко с дерева.

— Как нельзя? А как же тогда их есть? Кстати, ты всегда любила яблоки.

— Это ничего не меняет. А срывать яблоко нельзя потому, что в этот момент человек ведет себя, как агрессор.

— Что же тогда делать?

— Ждать, когда яблоко само упадет с ветки.

— Но это глупо хотя бы потому, что когда это случится, оно может уже сгнить.

— Отсутствие агрессии внутри человека важнее любого яблока. И мама разделяла это представление. Когда я сообщила ей о своем решении уйти из дома, она его одобрила.

— Катя одобрила твой уход? — изумился Возницын.

— Да, Без ее одобрения я вряд ли на это решилась.

— Почему же она мне ничего не сказала?

— Не хотела между вами ссор. Она тогда мне сказала, что давно, на заре ваших отношений решила посвятить жизнь тебе, но я не должна так поступать. Когда я ей рассказала о карме, то мама ответила, что всегда предполагала, что все так и устроено.

— И что мне в этой ситуации делать? Или сделать уже нечего нельзя?

Кристина задумалась.

— Буддизм учит, что всегда можно что-то сделать, что-то изменить, — проговорила Кристина. — Буддизм считает, что все поддается обновлению, нет ничего, чтобы навечно застыло. В буддизме есть концепция пратитья-самутпада. По-русски это звучит, как зависимое возникновение. Согласно нее, ничего не существует само по себе. Все появляется только благодаря другим условиям и само становится причиной для чего-то еще. Болезнь мамы так же имела свою причину, и в качестве нее стали твои злые дела. Поэтому я не хочу иметь с ними никакой связи. Ни с тобой, ни с этим домом. Теперь ты понял?

— По крайней мере, начинаю понимать, — пробормотал Возницын. — И что же мне делать?

— Для начала перестать обманывать себя, считать, что все твои плохие поступки искупаются тем, что они, в конечном счете, идут на благо обществу. Это не так. Об этом еще две с половиной тысячи лет назад предупреждал Будда.

— Это все?

Кристина в очередной раз пожала плечами.

— Попробуй исправить свои грехи, по крайней мере, те, что получится. Но в первую очередь ты должен постараться вспомнить о них. И тем больше, тем лучше. Все, папа, я очень устала, иду отдыхать. Я уеду рано утром, спи спокойно, провожать меня не надо. Спокойной ночи!

Кристина, больше не обращая внимания на отца, стала подниматься на второй этаж.

20.

Когда на следующее утро Возницын спустился из своей спальни на первый этаж на завтрак, то стол уже был накрыт, но за ним никто не сидел. Полина стояла в сторонке и наблюдала за хозяином.

— Где Кристина? — спросил Возницын, нисколько не сомневаясь в ответе.

— Уехала очень рано. Я предлагала позавтракать, но она отказалась.

— Ничего не просила передать?

— Нет. Альберт Яковлевич есть будете?

— Позже.

Возницын снова поднялся на второй этаж, подошел к комнате дочери, несколько секунд постоял у двери, затем отворил ее.