Йаати слушал, и холодная ясность наполняла его. Это был выбор. Не между добром и злом. Между окончательной, мёртвой стабильностью Нелуны и болезненным, страшным, но живым хаосом перерождения.

"Призраки... они погибают там, наверху", — сказал он.

"Они уже погибли, — голос Хьютай стал безжалостным. — Ты просто дал им шанс не тихо уйти в ничто, а стать началом возрождения. Прошлое держит нас за горло, Йаати. Платить за старые ошибки придётся всем. В том числе и тебе. Если ты согласишься, ты станешь не ходячей трещиной. Ты станешь сапером, сознательно подрывающим дамбу. Ты никогда не будешь прежним. Если ты откажешься... ты станешь просто частью Шва. Как и я".

Йаати посмотрел на свой блокнот. На тёплую, шершавую обложку. Он вспомнил пустые глаза Крига. Вспомнил золотой свет, пробившийся сквозь ад. Вспомнил мелодию, которую запели призраки.

Он кивнул.

"Хорошо", — сказала Хьютай, и впервые в её глазах вспыхнуло нечто, отдалённо напоминающее надежду. — Тогда слушай. И рисуй. Потому что то, что я тебе покажу, нельзя запомнить. Это можно только запечатлеть".

Она подняла руку, и чёрная стена Шва ожила, превратившись в головокружительную, трёхмерную карту всех трех миров — Целого, Разбитого, Шва, с мерцающими точками узлов, линиями разломов и тёмными, пульсирующими пятнами спящих чудовищ. И в центре всего — слабый, сложный узор, похожий на цветок или вихрь — уравнение Перерождения.

Йаати открыл блокнот на чистой странице. Взял карандаш. И начал рисовать, вглядываясь в безумие мироздания, которое открыла перед ним богиня-изгнанница. Он рисовал не чтобы понять. Он рисовал, чтобы вспомнить путь. Путь к возможному будущему, которое было страшнее любого кошмара, но хотя бы было.

Карандаш ломался о бумагу. Не физически. Он ломался внутри Йаати, в самом акте фиксации нефиксируемого. Карта, которую раскрывала Хьютай, была не набором линий, а живым существованием в четырёх, пяти, шести измерениях, спроецированным в его трёхмерное сознание. Он не понимал и десятой доли. Он просто схватывал — интуицией художника, срисовывающего сгусток энергии. Каждая линия в блокноте была не географическим указанием. Она была состоянием. Сочетанием частоты вибрации, эмоционального оттенка — да, у разломов была своя "эмоция" — тоска, ярость, пустота, и вектора давления. Узлы перерождения на карте светились не точками, а вопросами. Они были местами, где логика всех трёх миров — Целого, Разбитого и Шва — давала сбой, образуя трещину, лазейку в Непредсказуемое.

Рука Йаати двигалась сама, ведомая чем-то большим, чем он. Пальцы кровоточили, кровь проступала сквозь кожу, будто бумага впитывала не только графит, но и его жизненную силу. Рисунок на странице был не копией, а переводом на язык его собственной души — язык страха, надежды и упрямого желания свидетельствовать.

Хьютай наблюдала, её лицо было каменной маской концентрации. Поддерживать эту проекцию для неё, запертой здесь части сознания, было равноценно удержанию разрывающейся плотины руками.

"Готово", — наконец выдохнула она, и проекция погасла. Йаати рухнул на колени, давясь воздухом, которого здесь не было. Блокнот в его руках был тяжёлым, как плита, и тёплым, как живое тело. На странице лежал не рисунок, а шрам — композиция из линий, которые, если смотреть на них под определённым углом — углом души, а не глаза, складывались в объёмную, пульсирующую модель.

"Ты не сможешь прочитать это рассудком, — сказала Хьютай, её голос стал слабее, размытым. — Ты почувствуешь дорогу. Когда подойдёшь к нужному разлому, карта... отзовётся. Но помни: активация узла — это не щелчок выключателя. Это разрыв. Он вызовет цунами. Привлечёт всё: и "Морры" Вэру, и отступников, и тварей Нелуны. И тебя самого, твою... тень. Она теперь будет следовать за тобой по пятам, как голодный пёс. Она — часть твоей цены".

"Как мне... как мне начать?" — прошептал Йаати, поднимаясь. Его тело больше не чувствовало усталости. Оно было натянутой струной.

"Вернись туда, откуда пришёл, — указала она на сгусток инерции за его спиной. — Но не в ту же точку. Держи в мыслях образ первого узла. Карта выведет. А я... — она посмотрела на геометрический шрам, оставленный Вэру. — Я отвлеку внимание. Вызову сбой в системах Твердыни. Ненадолго. У тебя будет очень мало времени. И только один шанс".

Она сделала шаг к шраму, и её фигура начала растворяться, сливаясь с чёрной стеной Шва, становясь просто частью уравнения, которое она когда-то пыталась изменить ради свободы для всех.

"Почему?" — крикнул ей вдогонку Йаати. — "Почему вы делаете это? Ради призраков? Ради Сарьера?"

Её почти невидимое лицо повернулось к нему в последний раз. В глазах не было пафоса, только та же бесконечная усталость... и капля странной нежности.

"Ради ошибки", — сказал её голос, уже почти тень. — "Ради возможности ошибаться дальше. Иди, художник. Нарисуй нам новый мир. Пусть он будет уродливым. Но пусть он будет".

Она исчезла. Йаати остался один в немом гуле Шва, с горящим в руках блокнотом-компасом. Он повернулся к стене инерции, сжал мысленный образ первого узла на карте — он чувствовался как зуд где-то в левой части груди и горький привкус меди на языке — и шагнул вперёд.

В Раганрёк.

* * *

Возвращение было похоже на рвоту мироздания. Его выплюнуло не в насосную станцию, а в пустоту. Вернее, в воздух, на высоте двух метров над руинами какого-то завода на окраине Лахолы. Он рухнул в груду ржавого лома, едва не сломав ногу. Боль была острой, реальной, почти приятной после давящего не-бытия Шва.

Он лежал, глотая воздух, и смотрел на небо. Оно было... странным. Не по цвету. По напряжению. Воздух дрожал, как перед грозой, но грома не было. По всему городу, куда хватал глаз, горели аварийные огни. Голограммы на зданиях мигали и искажались, показывая бессмысленные абстракции. Сработал "сбой", обещанный Хьютай. Система Вэру дала осечку. Ненадолго.

Блокнот в его рюкзаке жёг спину. Не метафорически. От него исходил жар. Йаати вытащил его. Страница с картой теперь светилась тем самым сизым светом Разбитого Мира, но в узлах — точках, которые он чувствовал душой, — пробивались искры золотистого и кроваво-красного цвета.

Первый узел был близко. Очень. Он почувствовал его как зов и одновременно как тошноту. Он был где-то под ним. В разломе, который вёл не просто в Теневую Лахолу, а в один из тех гибридных кошмаров, где наслаивались все три реальности.

Он нашёл его рядом, в подвале разрушенного цеха — не дыру, а пульсирующую рану в полу, из которой сочился то густой мрак, то синий свет Йалис-поля, то абстрактные геометрические фигуры Шва. Это было место экзистенциальной эклектики, абсолютно нестабильное.

И здесь уже шла битва.

Не призраков и чудовищ. Файа. Двое. Один в том самом зеркальном шлеме, что был на станции, — теперь его костюм был покрыт чёрными подтёками, будто он прошёл через кислотный дождь. Вторая — в более лёгком обмундировании, с открытым, холодным, прекрасным лицом файа-женщины, её пальцы летали по голографическим панелям портативного терминала. Они не сражались. Они стабилизировали разлом, натягивая на него сети силовых полей, пытаясь взять под контроль. Они заметили его, едва он показался в дверном проёме.

— Объект! — раздался механический голос из шлема. — Уничтожить! Его резонанс мешает!

Йаати не думал. Он бросился вперёд, прямо к краю разлома. Он не знал, что делает. Он знал только, что узел был здесь, в самой гуще этого хаоса, и карта в нём кричала, что активация — это не кнопка, а жест. Жест полного, безоглядного принятия этого безумия.

Женщина-файа выхватила бластер с длинным тонким стволом и метнула в него молнию — не сетевой, а убийственный луч, пытаясь не сковать, а испепелить на месте. Йаати прыгнул в сторону, и луч ударил в груду старой арматуры. Металл не расплавился. Он... зацвёл — покрылся кристаллическими, быстрорастущими наростами, которые тут же начали испускать тот самый низкий гул косности. Она использовала оружие, в основе которого была сила Нелуны!!!

Йаати уже был у края. Зеркальный файа уже наводил на него свой бластер. Тогда Йаати сделал единственное, что мог. Он вырвал из блокнота страницу с картой и, не глядя, швырнул её в пульсирующий разлом.

На мгновение ничего не произошло. Файа удивленно замерли, их сканеры защебетали, анализируя объект.

А потом страница коснулась хаоса.

Она не сгорела. Она активировалась. Линии на ней вспыхнули ослепительным белым светом, слившись со всеми тремя видами излучений, бьющими из разлома. Пространство внутри раны схлопнулось... а затем вырвалось наружу.

Это не был взрыв. Это был выверт.

Реальность в радиусе пятидесяти метров заиграла. Стены цеха то становились прозрачными, показывая адский пейзаж Теневого Мира, то покрывались безупречными, геометрическими узлами Шва, то возвращались в своё ржавое естество, но уже с прожилками светящегося кристалла или с выжженными на поверхности сложными уравнениями. Воздух запел на всех частотах сразу — от гула косности Нелуны до чистой ноты призраков и холодного шипения технологий файа.

Файа в зеркальном шлеме вскрикнул — механический, полный помех звук — и схватился за голову, не выдержав информационной перегрузки. По его зеркальному визору поползли трещины, шлем почернел и задымился. Он рухнул, его тело забилось в конвульсиях. Женщина отрянула, уронив бластер, её лицо исказилось страхом и яростью. Она что-то крикнула, но слова потонули в какофонии.

А из самого эпицентра выверта, из того места, куда упала страница, поползли они.

Не чудовища Нелуны. Не призраки Разбитого Мира. Слияния. Существа, собранные наспех из обломков всех трёх миров. Кусок ржавой трубы с щупальцем из синего света, покрытый математическими глифами Шва. Тень с горящим золотым сердцевиной и опорой из окаменевшей слизи. Они были уродливы, недолговечны — Йаати видел, как они рассыпались через несколько секунд, — но они были новыми. Продуктом узла перерождения. Первыми ростками того уродливого, но живого будущего, о котором говорила Хьютай.

Узел сработал. Он открыл ворота в случайность, в непредсказуемую эволюцию.

Йаати поднял взгляд. Над заводом, разрывая искажённое небо, материализовалась "Морра". За ней — сразу две. Система Вэру наконец среагировала на фундаментальную угрозу порядку. А вокруг, в разрывах не-реальности, он увидел другие фигуры в зеркальных шлемах — отступники тоже стягивали силы.

Первый узел был активирован. Раганрёк начался. И теперь ему, с бесполезным блокнотом и горящей в груди картой, нужно было бежать к следующей точке, оставляя за собой рождающийся и умирающий хаос, увлекая за собой погоню богов и монстров, будучи и охотником, и дичью, и сеятелем нового, страшного леса, который должен был вырасти на руинах всех трех старых миров.

..........................................................................................

Бегство стало его естественным состоянием. Заводской узел бушевал сзади, как язва на теле мира, порождая уродливых, мимолётных химер и притягивая к себе внимание всего, что обладало силой и разумом. Йаати не оглядывался. Он бежал по задворкам, крышам, через развалины, его внутренний компас — жгучая карта в груди — указывал на следующий пульсирующий шрам на карте реальности. Он двигался, не как человек, а как стихийное бедствие в миниатюре. После него оставался след: воздух мерцал странными оттенками, на стенах проступали его собственные, неосознанные граффити — смесь сизого, золотого и чёрного, а иногда материя на мгновение "забывала", кто она, становясь то стеклом, то плотью, то чистой математической абстракцией. Он был нестабилен. Ходячий эпицентр искажения.

"Морры" не преследовали его. Они бросились гасить первичный прорыв на заводе, пытались взять узел под контроль, сражаясь с отступниками-файа, которые, в свою очередь, пытались, наоборот, усилить его. Йаати слышал за спиной шипение лазерных бластеров, грохот взрывов, толчки аннигилирующих ударов по реальности, надрывный вой сирен гражданской обороны, доносящийся из всех работающих динамиков города. В Лахоле началась паника — не от нападения, а от тотального сбоя в системе. Люди выбегали на улицы, глядя на искажённое небо, на мигающие, безумные голограммы. Созданная Вэру "бестревожная" культура лопнула по швам, обнажая первобытный страх перед Неизвестным.

..........................................................................................

Второй узел находился в старом ботаническом саду, вернее, в его Разбитом отражении — в лесу из кристаллических, ядовито светящихся "деревьев". Йаати проскользнул туда через едва заметную дыру в ограде реального сада. Здесь царила тишина, но не покой. Каждый кристалл звенел на своей ноте, создавая диссонансный, сводящий с уха хор. Узел был в центре, в клубке сплетённых, пульсирующих корней.

Здесь его уже ждали.

Не файа. Тени. Но не те, что были на насосной станции. Эти были иными — более плотными, собранными. Они стояли кольцом вокруг узла, не как стражи, а как молящиеся. Их размытые силуэты были обращены внутрь, к источнику хаоса. Когда Йаати появился, они не напали. Они расступились, образовав проход. Один из них, синяя фигура с чуть более чёткими контурами, сделала шаг вперёд. В её "руке" сгустился свет, приняв форму... кисти. Примитивной, из света и тени.

Она протянула её Йаати. Не угрожая. Предлагая.

Он понял. Они не просто защищали узел. Они подготовили его. Они, используя свои остаточные силы, сконцентрировали здесь энергию, сделав узел более восприимчивым, но и более хрупким. Они ждали того, кто сможет дать последний, решающий импульс. Кисть была символом. Инструментом со-творчества.

Йаати взял её. Кисть была невесомой, но в ней чувствовалась дрожь — отзвук воли того, кто её создал. Он подошёл к сплетению корней. Карта в нём пела, указывая на точку приложения — не на физический объект, а на отношение между двумя кристаллическими структурами, на тончайшую, невидимую паутину напряжения.

Он не стал рвать её. Он просто коснулся кистью этого невидимого места.

Эффект был иным. Не взрывной выверт, как на заводе. Лес... запел. Кристаллы засверкали чистыми, ясными цветами — не сизым светом Разбитого Мира, а изумрудным, сапфировым, аметистовым. Их диссонансный хор слился в сложную, печальную и прекрасную мелодию. Пространство внутри кольца призраков наполнилось не химерами, а воспоминаниями в чистом виде. Мелькали образы: настоящий лес с живыми листьями, лица людей Первой Культуры, даже знакомые черты — лицо Крига до пустоты, профиль Миры... Это был не хаос. Это была элегия. Краткий, прощальный миг красоты перед окончательным преобразованием.

Призраки смотрели на это, их формы на мгновение становились чёткими, почти человеческими. В их лицах, если их можно было так назвать, было не страдание, а благодарность. Затем мелодия стала затихать, кристаллы — тускнеть, возвращаясь к своему ядовитому свечению, но уже изменившись. Они теперь несли в себе отпечаток той элегии. Узел был активирован. Не разрушительно. Преображающе.