— Угу, — кивнул Вадим. — У меня стажировка закончилась. Если бы... ну, если бы всё было нормально, без войны и без... вообще — я бы уже год спецом второго класса был. А так — вон насколько отстал.

— Ну да, — Женька скользнул взглядом по колодке наград на груди мундира Вадима. — Отстал. Все мы... отстали.

— У тебя Железный Крест ведь? — спросил Вадим. Женька явно хотел буркнуть "откуда знаешь?", но не стал и почти извиняющимся тоном пояснил:

— Всего "тройка".

— "Всего", — с выражением повторил Вадим. — Вот как спрошу — за что...

— Не надо, — поморщился Женька. — Глупое это дело — о подвигах рассказывать... вот чёрт.

Оба посмотрели друг на друга и захохотали совершенно по-мальчишески.

— Ты дальше что делать собираешься? — спросил Вадим, когда они прохохотались и уже шли дальше, чуть ускорив шаг. — Ты же хотел речником стать.

— Хотел и не стал, — вздохнул Женька. — Ты думаешь, ты один свою судьбу этот год устраивал? Я сунулся. А перезабыл всё, мальчишки толпами крутятся на каждое место... Мне говорят — давай по квоте для ветеранов. А на кой кому специалист по квоте? Головастиков смешить? Квоту какую-то ещё придумали, слово-то само уже поганое...

— И что? — Вадим смотрел во всех глаза, явно расстроившись за друга.

— Да ничего, — Женька пожал плечами. — Ты знаешь, где я войну окончил?

— Ты ж не рассказываешь.

— На Туу-Вильи. Вторая планета Дельты Живописца. Нэйкельская колония... бывшая. Это сорок два световых от Земли.

— Ого...

— Ага. Там были центры по модификации людей. До того мы думали, что изо всех Чужих самые жуткие — это дайрисы... Освободили мы одних наших больше ста тысяч. Несколько тысяч жить дальше так и не смогли. Консилиумы Смерти конвейером работали... Тысяч двадцать там жить осталось — не хотели возвращаться по домам, даже кто помнил про этот дом...

— Я читал, — сказал Вадим. Помялся и продолжал: — Там вроде бы много нэйкельцев... без суда...

Женька кивнул, поморщился. А Вадим продолжал:

— Так погоди, ты что — ты... туда вернуться хочешь?! — закончил он потрясённо.

— Угу, — кивнул Женька. — Я же после Сельговии трёхмесячные курсы на санинструктора взвода закончил. Так и довоёвывал... Поступлю в медкорпус кадетом, буду ещё отсталей тебя.

— Женька... — Вадим обнял его за плечи, качнул к себе. Женька ответил кривоватой улыбкой:

— Ладно. Я ничем не жертвую, просто надо же кому-то...

— Женька, — повторил Вадим. — Я бы тебе...

— ...да поставлю я себе памятник, поставлю, — проворчал Женька. — Из армированного железобетона. И люминесцентной краской покрашу. В полосочку.

Оба опять засмеялись — облегчённо засмеялись, сворачивая на центральную улицу.

Сразу вокруг оказалось множество народу. Хаотично-целеустрёмлённое движение охватило друзей, сделало своей частью. До начала парада ещё оставалось время и они опять пошли медленней, поглядывая по сторонам и с наслаждением прислушиваясь ко всеобщему шуму — смех, оклики, разговоры, песни, музыка...

— Четыре года не видел, четыре года! — возбуждённо повторял Вадим. Женька покосился на него и негромко сказал:

— А я пару раз думал, что и не увижу больше. Так тошно из-за этого было, знаешь ли... погоди. Смотри, слушай.

Вадим повернулся туда, куда вскинул подбородок Женька.

Пел молодой парень в синей с золотом парадной уланской форме со знаками различия капрала 97-го полка. Он сидел на бордюре, на одном колене — фуражка, на другом — чёрная с золотом потёртая гитара и сильный, хорошо поставленный голос разносился по всей шумной аллее. Около улана проходившие люди замедляли шаг, говорившие — затихали, а человек тридцать стояли полукольцом и слушали маршевое...

— На всем скаку

навстречу рвам и стали

я уронил поводья у коня,

мои друзья

коней не удержали

и навсегда

оставили меня... — улан вскинул голову, отбросив платиновый чуб, в котором только в этот момент стали видны — сверкнули — ниточки седины — и беспечно улыбнулся окружающим, сменив марш на чуть ли не танго:

— Моя звезда

летит навстречу ветру,

горит мой меч

на каменной стене,

мои друзья

ушли бродить по свету

и навсегда

забыли обо мне...

Он снова чуть наклонил голову к гитаре... тут же поднял её и негромко сказал — так, что у Вадима мурашки пробежали по коже, потому что он понял, о чём говорит улан и что он вспоминает...

— Ты иди. Я тебя догоню.

Из уголков глаз улана скатились две слезы, но голос не дрожал...

— Они ушли

в холодные просторы,

где синий шелк

обуглился вдали,

они легли

по желтым косогорам,

по бугоркам

заснеженной земли...

Они ушли,

я их винить не стану,

пока меня

не позвала земля,

но тяжело

как будто капитану

мне уходить

последним с корабля.

Но всякий раз,

когда ветра хмельные

сжимают круг

смертельного огня,

мои друзья

встают как часовые,

меня в беде

от гибели храня. (1.)

1. Стихи А.Демидова.

— Идём с нами, братишка, — сказал Женька. Улан улыбнулся, покачал головой и ответил с неистребимым польским акцентом — странно, он был совсем незаметен, пока парень пел:

— Я ещё посижу. У нас тут договорена встреча. Не может быть, чтобы никто... чтобы я один.

И снова улыбнулся.

— "Под жёлтым косогором, по бугоркам заснеженной земли..." — задумчиво повторил Вадим, когда они зашагали дальше. — Интересно, какая планета?

— Сколько их было, — откликнулся Женька. — Я дрался на пяти.

— Я на трёх... 97-й уланский где погиб — наверное, можно узнать...

— А зачем? Про всех не узнаешь. Это помнить надо про всех — про всех сразу... смотри! Смотри, Вадька!

Вадим оглянулся. Улан уже не сидел — стоял, опираясь на гитару и бешено махал свободной рукой. Молча — видимо, перехватило горло. А по улице, чуть ли не отталкивая понимающе глядящих людей, почти бежали ещё шестеро — в неистребимо синей, сияюще золотой форме. И махали руками, и один из них крикнул:

— Бо-гуш!

— Ну вот, — удовлетворённо сказал Женька и ткнул в локоть Вадима, который ответил таким же тычком. Оба заулыбались.

На улице постепенно формировались колонны. Вадим помедлил — из колонны транспортников ему замахали, увидев мундир, но он улыбнулся, отрицательно помотал головой и они с Женькой встали просто к каким-то ребятам и девчонкам под синим флагом с золотой пчелой.

— Вадька, — Женька понизил голос и Вадим, смотревший, как мимо едет верхами пара гусар в парадной форме, даже удивился, увидев, какое у Женьки взволнованное лицо. — Слушай... я вот что хочу... ты посмотри. Вот.

Вадим удивлённо увидел, что Женька протягивает ему читалку — новенькую, в войну их почти не выпускали, старые постепенно выходили из строя и вот с месяц назад наконец-то выпуск был возобновлён сразу на нескольких заводах. А Женька так же тихо пояснял, водя пальцем над экраном:

— Я тут в Информатории нашёл старое кино — "По главной улице с оркестром". Не всё понятно, но там есть такая песня... вот. Ты посмотри, хорошо? Просто посмотри и скажи; я вот что хочу...

...Далеко впереди колонны вдруг развернулось огромное полотнище боевого стяга Земли — и невидимый пока что оркестр грянул "Песнь землян". За алым знаменем с золотой свастикой разворачивались другие знамёна — знамёна всех частей, формировавшихся во время войны на земле Тамбовщины... Длинная, шевелящаяся колона замерла, потом — качнулась, обретая слитность; оркестр умолк, лишь барабаны продолжали рассыпать сухую, бесконечную дробь.

Женька и Вадим переглянулись. Бросили одинаковый взгляд в читалку. Вадим чуть кивнул и молодой басок Женьки взлетел над улицей — а через несколько секунд его подхватил совсем немузыкальный, но полный веры в общую правоту и своё право это петь голос друга...

— А было вначале — солгать не могу.

Буксиры молчали на том берегу...

На том берегу,

на том берегу,

на том берегу, где мы были!

А мы покидали свои города,

И в них оставалась душа навсегда...

И всё-таки,

и всё-таки,

и всё-таки мы — победили!

...Шагающая улица пела.

Пели уже все. Пели мальчишки и девчонки. Пели мужчины и женщины. Пели люди в форме — в разных формах — и без. Пели в колоннах — гражданских и военных — и на тротуарах. Пел на трибуне открыто плачущий однорукий городской голова и пели, ломая слова, четверо швабов, стоявших наискось от трибуны плечо в плечо со сжатыми кулаками. Без слов пели инструменты подхватившего мелодию сводного оркестра.

Пел весь город. И, казалось, поёт вся планета. Нет. Наверное — плане-ты.

— И, сколько бы нас ни осталось в живых —

Жив голос погибших друзей боевых...

И всё-таки,

и всё-таки,

и всё-таки мы — победили!