Тиберий

Кабан дернулся в последний раз и затих. Глаза, налитые кровью, остекленели.

Тиберий выпрямился. Хотел выдернуть копье из туши, не осилил, отпустил. Отступил на шаг, огляделся. Понял, что руки дрожат, как у припадочного, с них слетают капельки крови, разлетаются довольно далеко. Спрятал за спину. На поляне стояла тишина. Собаки скулили, прижимаясь к земле. Егеря смотрели на него как-то необычно, непонятно. Молодые всадники молчали.

Подошел Друз, его лицо было бледным, он смотрел на Тиберия, на его залитую кровью тунику, на его спокойное, почти безмятежное лицо, на ходящие ходуном колени (руки спрятал, ноги затряслись), и ничего не говорил.

— Хороший зверь, — произнес Тиберий ровно.

— Ну и зрелище! — воскликнул Друз. Кивнул на залитую багрянцем тунику Тиберия: — Клянусь Юпитером, брат, да ты вылитый Мелеагр, чудовище Калидона пало к твоим ногам!

Тиберий не шевелился. Он все еще держал руки за спиной, чувствуя, как предательская крупная дрожь бьет пальцы и колени. Сердце в груди колотилось так, словно хотело пробить ребра, но голос, когда он заговорил, прозвучал на удивление ровно и сухо:

— Мелеагр плохо кончил, брат. Его родная мать сожгла полено, в котором пряталась его жизнь.

— Так не отдавай шкуру этого кабана женщинам и все будет в порядке! — Друз рассмеялся. — И никакой Аталанты здесь нет. Ой, из него стрела торчит! Кто стрелял?

— Я, — сказал егерь-вольноотпущенник, здоровенный иллириец с татуированным лицом.

— Тебя как зовут? — спросил Друз. — Не Аталанта?

— Батоном меня зовут, — сказал егерь.

— Тогда все отлично, нет повода беспокоиться! — возгласил Друз. — Это просто стрела, сходство с мифом чисто внешнее. И, к тому же, у мамы ведь нет припрятанного полена с твоей жизнью?

Тиберий наконец повернул голову и посмотрел брату прямо в глаза. Дрожь в ногах начала утихать, уступая место тяжелой, свинцовой усталости.

— У нашей матери, — тихо произнес Тиберий, — поленьев нет. Она в них не нуждается.

Подошел к кабану, ухватился за копье, дернул еще раз, опять не осилил выдернуть. Махнул рукой, отошел в сторону. Зачесалось лицо, провел рукой — весь в крови. Кровь вроде чужая, но это не точно.

— Мне надо искупаться, — сказал он. — Не умыться, а именно искупаться. Эй, Батон, где здесь речка?

— Позволь, я провожу, провокатор, — сказал егерь.

— Хорошо сказано! — воскликнул Друз. — Не сомневаюсь, пойди Тиберий в атаку в первой линии, вторая линия не понадобится! Брат, ты реально великий воин!

Речка оказалась холодным ручьем, его снова затрясло, когда он смывал с себя кровь. Провокатор. Доброволец, идущий впереди всех навстречу смертельной опасности, самое почетное прозвище из всех, что может заслужить рядовой легионер. Но он не рядовой легионер, он трибун. Он, пожалуй, станет императором — полководцем-победителем. Не диктатором, не принцепсом, а именно императором, это для него самое место, не политик, а полководец. Как там говорил Агриппа? Умный, как Квинт Фабий и храбрый, как Гай Марий, или что-то в этом роде.

— Что-то ты размечтался, — сказал ему брат. — Одевайся, простудишься.

Палатин спал. Днем этот холм гудел, как улей: секретари сновали по коридорам с восковыми табличками, клиенты толпились в атриуме, просители ждали часами, стража проверяла каждого входящего. Но сейчас наступила тишина, та особенная, густая тишина, которая бывает только в больших домах, полных спящих людей. Лишь изредка снаружи доносились мерные шаги преторианцев, калиги стучали по каменным плитам, удаляясь, затихая, возвращаясь снова.

Тиберий не спал. Он сидел на полу, скрестив ноги, перед раскрытым дубовым сундуком. Сундук был старым, из потемневшего дерева, с бронзовыми петлями, позеленевшими от времени. Он переехал с ним из дома на Квиринале, в сундуке лежало то, что осталось от Тиберия Клавдия Нерона-старшего.

Тяжелая бронзовая шкатулка-аркула стояла на самом дне. Тиберий достал ее и поставил перед собой. Крышка, украшенная гравировкой, открылась со знакомым скрипом. Внутри пахло кедровым маслом, старой пылью и еще тем особым, сухим запахом времени, который исходит только от очень старых вещей.

Он вынул содержимое и разложил перед собой на полу. Несколько восковых табличек, потемневших от времени, воск на них потрескался, кое-где откололся, обнажая деревянную основу. Несколько папирусных свитков, перевязанных выцветшей шерстяной нитью. Копии речей, письма, заметки. Архив человека, которого больше не было.

Он взял первый свиток и осторожно развернул. Папирус был сухим и ломким, края крошились под пальцами. Почерк отца, мелкий, убористый, с характерными сокращениями, был знаком ему с детства.

Отдельные заметки, обрывочные. Антоний — опасный демагог, Октавиан — честолюбивый мальчишка, которого не следует недооценивать. Флот сражался достойно, легионеры не дрогнули, честь Рима восстановлена. Секст Помпей — такой же тиран, как и те, против кого он воевал. Какой-то сенатор несправедливо обвинен в оскорблении величия, черновик защитной речи. Свобода есть высшее благо, тот, кто отдает свободу за безопасность, не достоин ни того, ни другого. Последнее, вроде, цитата, это то ли Перикл говорил, то ли Алкивиад.

Тиберий читал и чувствовал, как внутри что-то сжимается, туго, до боли. Он искал в этих строках отца. Не сенатора, не полководца, не стоика, повторявшего заученные истины, просто отца — человека, который любил своего сына, который думал о нем, который писал для него. Но отец писал не для него, он писал для истории, для республики, для дела, которому посвятил жизнь, и которое проиграл. А хотя нет, для него тоже написал, вот.

Сыновья — единственное, что у меня осталось. Друз еще мал, но Тиберий понимает и помнит все. Пусть не забывают, кто они. Пусть не служат тиранам. Пусть помнят, что честь — это цель.

Пусть не служат тиранам.

Он служил тирану каждый день, выполнял его поручения и называл отцом. Он делал все, что требовала мать. Он делал все, что требовал долг перед семьей. И с каждым днем он все дальше уходил от того, чему учил отец.

Но что он еще мог? Отец проиграл, республика умерла, Клавдии раздавлены, унижены, рассеяны. Если он, Тиберий, последует завету отца, он погибнет и от рода Клавдиев не останется ничего, даже имени, даже памяти.

Он аккуратно свернул свитки, сложил таблички в шкатулку, закрыл крышку. Спрятал шкатулку на самое дно сундука.

Завтра он наденет тогу, выйдет в атриум, будет пасынком Цезаря, квестором республики, послушным инструментом новой власти. Но здесь и сейчас он Тиберий Клавдий Нерон младший, сын человека, который никогда не служил тиранам. И когда-нибудь он докажет, что достоин этого имени. Его оружием будет не обаяние, не популярность, не интриги. Его оружием будет несгибаемость, надежность и железная, безупречная компетентность. Когда империи станет по-настоящему трудно, им придется придти к нему, потому что он будет единственным, кто не подведет. Он будет исполнять долг, фанатично, безупречно, без ошибок, без жалоб, без просьб о любви. Он будет служить не Октавиану, не Юлиям, не толпе, а Риму.

Он тихо произнес:

— Когда придет время, я сделаю то, что должен.

21 год

Воздух в атриуме был густым и сизым от дыма. Он слоился, внизу, у мраморного пола, еще держалась утренняя прохлада, но выше, там, где колыхались языки пламени на алтаре, все дрожало и плавилось. Жгли не те дешевые благовония, что продавали на Форуме, а настоящие, храмовые: сухой лавр, пучки полыни, щепотки ладана, привезенного из Аравии. Дым имел горьковатый и терпкий вкус, оседающий на языке и губах. Он превращал собравшихся в призраков: сенаторы в белоснежных тогах с пурпурными полосами казались статуями, затянутыми туманом, весталки в белых покрывалах — бесплотными тенями, понтифики в ритуальных головных уборах — существами из иного мира. Весталки следили за чистотой ритуала, понтифики бубнили молитвы, их голоса сливались с потрескиванием огня.

Тиберий стоял у алтаря-ларария. Его тога, белая, без каймы, лежала на плечах тяжелыми, жесткими складками, он чувствовал ее вес. Спина прямая, руки вдоль тела, лицо как мрамор. Он знал, что на него смотрят все. Сын Ливии берет в жены дочь Агриппы — это не просто брак, это союз семей, царский подарок величайшему полководцу Рима, его внуки перестанут быть безродными.

В первом ряду, на почетном месте, сидел Октавиан Август. Он не был распорядителем, формально церемонию вел верховный понтифик, но его присутствие заполняло атриум. Он смотрел на Тиберия с мягкой, почти отеческой улыбкой, Тиберий знал, что эта улыбка не стоит ничего. Рядом с Октавианом, чуть позади, сидела Ливия. Ее глаза изучали невесту, сканировали каждый жест, каждую дрожь пальцев.

Агриппа стоял у дальней стены, высокий, лишь чуть-чуть ниже Тиберия, и заметно шире в плечах. Он смотрел на дочь, и его квадратное обезьянье лицо (низкий лоб, выступающие надбровные дуги) смягчалось. Агриппа любил ее. И сейчас он отдавал ее не только политическому союзу, но и лично Тиберию, юноше, которого он уважал. Будь разница в возрасте поменьше, они с Агриппой могли бы подружиться. Несмотря на то, что это он сломал карьеру отца.

Фламен Юпитера, старик с лицом, изрезанным морщинами, как кора старого дуба, подал знак, виктимарий поднял нож. Овца, белая, без единого пятнышка, лежала на алтаре, привязанная за ноги. Она не блеяла, только дышала часто, и ее бока вздымались и опускались. Нож вошел быстро, чисто, струйка крови потекла по белому мрамору в серебряную чашу. Она должна течь ровно, без перерывов, иначе мир с богами, будет нарушен. Кровь текла ровно, боги приняли жертву.

Когда кровь стекла, с овцы сняли шкуру, растянули на двух стульях, на один сел жених, на другой — невеста. Им поднесли панис фарреус, пирог из полбяной муки, грубый, темный, испеченный по древнему рецепту, который помнили только жрецы. Верховный понтифик разломил его надвое и протянул половины новобрачным, Тиберий взял свою, Випсания свою. Их пальцы пока не соприкоснулись.

Они вкусили хлеб одновременно. Затем момент соединения рук, пронуба, пожилая женщина в темной столе, единобрачная, как требует обычай, взяла правую руку Тиберия, подняла и подвела к руке Випсании. Тиберий смотрел прямо перед собой, как учили, не на невесту, не на гостей, а на алтарь, на дым, на пламя.

Их ладони соприкоснулись.

Ее рука была теплой, чуть влажной от волнения, но не дрожала. Ее пальцы сжали его ладонь неожиданно сильно, спокойным, уверенным пожатием, которое говорило: я здесь, я с тобой, я не боюсь.

Он поднял глаза.

Лицо Випсании было скрыто фламмеумом, окутывавшим голову и ниспадавшим на плечи. Сквозь тонкую ткань он не видел черт, видел только силуэт, только тень. Но он чувствовал ее взгляд, прямой, спокойный, доверяющий. Она смотрела на него так, как смотрит равный на равного.

Он почти не знал ее, хотя они росли рядом, в соседних домах, и много раз играли вместе, но разница в шесть лет для детей — вечность. Он всегда знал, что она станет его женой, мама и Агриппа договорились об этом, еще когда отец был жив. Друз говорил, что девчонка хорошая, они с ней играли в салочки и что-то еще, во что играют дети. А Марцелл дразнил ее хрюшкой, она действительно была похожа на свинку — толстенькая, круглое лицо, курносый нос. Потом вытянулась, похудела, хотя красавицей ее, конечно, не назовешь, но сыновей родит хороших. А Тиберий как раз занялся карьерой, ему стало не для детских игр.

Тиберий улыбнулся. Випсания увидела, ее пальцы чуть сжались в ответ.

Жрец произнес ритуальную формулу, длинную, архаичную, полную слов, которые уже никто не понимал. А потом наступил ее черед. Випсания заговорила, ее голос был чистым и твердым:

— Ubi tu Gaius, ego Gaia.

Древняя формула. Где ты там и я. Слова, которые произносили невесты еще при царях. Слова, которые означали: я иду за тобой, куда угодно.

Дверь затворилась, шум оборвался.

Только что воздух дрожал от пьяных выкриков, от топота ног, от фасценнин — грубых свадебных песен, которые гости орали во весь голос, не стесняясь ни весталок, ни понтификов. Но дубовые доски были достаточно толстыми, чтобы отсечь внешний мир.

Тишина наступила не сразу, сперва в ушах еще звенело эхо. Потом оно стихло, он услышал потрескивание фитиля в бронзовом светильнике и собственное дыхание, слишком частое.

Он замер у двери. У него были женщины, рабыни, пленницы, он знал, как с ними обращаться. Но здесь, наедине с шестнадцатилетней девчонкой, которую он знал с детства, он не знал, куда деть руки.

— Тиберий.

Голос прозвучал негромко, без робости, без притворства, просто позвала. Он обернулся.

Она сидела на краю брачного ложа, покрытого пурпурными тканями. Рыжий фламмеум все еще скрывал ее лицо.

— Сними это, пожалуйста, — сказала она. — А то я или задохнусь, или расчихаюсь.

Он подошел, взялся за край покрывала. Ткань была тонкой, почти невесомой, и когда он потянул ее вверх, она заскользила, открывая сначала губы, потом нос, потом темные глаза, потом лоб, потом волосы, уложенные в секс кринес — шестилучевую свастику из шести кос вокруг головы с вплетенными виттами — длинными шерстяными лентами. Випсания смотрела на него, такая же, как в детстве, круглолицая и курносая, только уже не ребенок.

— Теперь косы, — сказала она. — Расплети.

Он запустил пальцы в первую косу, ухватил витту, потянул, Випсания пискнула, как поросенок.

— Не так, — сказала она. — Ты как будто упряжь снимаешь. Подержи зеркало, вот так поверни, да. Вот, смотри, вот сюда тяни, не затягивай, а выпутывай.

Он потянул витту, да, дело пошло. Но шерстяной шнур то и дело запутывался в прядях, а пальцы Тиберия казались ему огромными и неуклюжими.

— С такими узлами мы здесь провозимся до следующих календ, — негромко буркнул он. — И как бы тебе не лишиться половины прически.

Випсания тихонько фыркнула.

— Если ты лишишь меня половины прически, мой отец захочет тебя побить, и одному Юпитеру известно, чем это кончится. Наберись терпения, дукс. Штурм этой крепости требует осады, а не тарана.

— Я не дукс, — сказал он. — И даже не легат, всего лишь военный трибун.

— Отец говорит, ты умный и храбрый. Он собирается доверить тебе два легиона.

— Он обсуждает военные планы с тобой? — удивился Тиберий.

— Нет, я подслушала, — ответила Випсания и рассмеялась. И тут же: — Ой, ты опять дернул! Ты лошадей так же распрягаешь?

— Ты не лошадь, — сказал Тиберий. — Ты... гм...

— Я не поросенок! — возмутилась Випсания. — Не смей меня так называть!

— Я и не называл, — сказал Тиберий. — Даже не думал. Совсем не поросенок.

Как-то вдруг получилось, что она подняла голову, ее лицо оказалось совсем рядом, он поцеловал ее в губы, а она ответила, неожиданно жадно, даже чуть-чуть хищно, он отстранился от неожиданности, а она встала на цыпочки и поцеловала еще раз.

— Сам ты поросенок, — сказала она. — Медведь. Ой, ты улыбнулся! А Юлилла говорит, ты не умеешь улыбаться!