1920/1921: Жестокие Годы

Перед самым выходом я частично переоделся. Снял офицерские сапоги и сунул ноги в растоптанные сапоги с обрезанными голенищами, которые еще раньше нашел в чулане, где хранился садовый инвентарь. Вместо пиджака натянул растянутый свитер с латками на локтях, а на голову натянул картуз из потертого бархата. Посмотрелся в зеркало. Убрать выправку, подумал я, и вполне сойду за местного люмпена.

До барака Алексея мы брели больше двух часов. Дорога петляла через пустыри мимо обугленных цехов Таврического машиностроительного завода. Раньше он кормил половину Симферополя, теперь от него остались лишь груды колотого кирпича да ржавые фермы. Алексея изрядно трясло — кокаиновый кайф выветривался, уступая место жестокой ломке. Он то и дело ловил ртом воздух, цепляясь за стены и остатки заборов.

Барак, где он жил, с семьей, был расположен на окраине, на Заводской улице. Из шести рабочих корпусов обитаемыми остались два, остальные смотрели черными провалами окон. Внутри барака было тесно и темно, пахло сыростью, кислой капустой и безнадежностью. Жена плотника, Наталья, женщина, лет сорока, с преждевременно состарившимся лицом, сидела у остывающей печи. К ней прижималась младшая дочка, укутанная в дырявое пуховое одеяло. Взгляд у женщины был тяжелый и злой, хотя губы она кривила, изображая заискивающую улыбку. Алексей кратко объяснил жене, кто с ним пришел, потом выложил перед ней три банки американской тушенки, которыми я его снабдил. После короткого знакомства, Наталья попросила меня выйти, чтобы дать им пошептаться. Спустя десять минут Алексей вышел, и мы отправились в город.

Висевшее прямо над головой, свинцовое небо, казалось, давило на людей, заставляя их вжимать головы в плечи. Симферополь встретил нас мертвой, пугающей тишиной. Улицы были почти пусты, если не считать редких прохожих — женщин в темных платках, стариков с котомками, красноармейцев в худых шинелях. Алексей вел меня кружными путями, через переулки, мимо заколоченных лавок, вдоль глухих заборов. Он уверял, что знает дорогу, где не встретить ни одного красноармейца.

— На Екатерининской нынче патрули ходят, — доверительно сказал мне Алексей, когда мы вышли на очередную улицу, — а мы пойдем через Пушкинскую. Так точно не нарвемся.

На углу Екатерининской и Пушкинской мы увидели первую агитку. Плакат, грубый, напечатанный на плохой бумаге, изображал рабочего с поднятым кулаком, а внизу надпись: "Рабочие и крестьяне! Красная Армия освободила Крым от белой сволочи!" На тумбах висели обрывки содранных театральных афиш, а вместо них висели, напечатанные на серой бумаге декреты и приказы новой власти. Мимо нас проехала пустая повозка, запряженная тощей лошадью. Возчик, мужик в армяке, смотрел сквозь нас, словно нас не было.

Не успели мы выйти на какую-то улицу, как из-за угла донесся резкий, частый цокот копыт. Я только успел обернуться в ту сторону и сунуть руку в карман пальто, как прямо на нас вылетел конный патруль. Впереди — командир в кожанке и каракулевой кубанке с тусклой красной звездой, а на бедре у него, в деревянной кобуре, болтался тяжелый маузер. За ним скакали трое бойцов с кавалерийскими карабинами за плечами. Даже за эти секунды я сообразил, что это не патруль, всадники просто скакали мимо, как вдруг я получил резкий толчок в плечо, заставивший меня пошатнуться, и тут же раздался пронзительный вопль плотника:

— Он беляк! Сволочь врангелевская! Хватайте его, товарищи! У него пистолет!

Командир среагировал быстро, довернул лошадь, бросив ее на меня. Конь сшиб меня с ног, опрокинув на мостовую. Картуз слетел у меня с головы, и я неплохо приложился затылком об брусчатку. Не так чтобы сильно оглушило, но этого времени хватило, чтобы двум бойцам соскочить на землю и обшарить меня. Бойцы предъявили командиру найденный у меня в кармане "Люгер" и две золотых николаевских монеты. Если оружием в Симферополе удивить кого-либо было нельзя, слишком много его осталось после ухода из Крыма армии Врангеля, то золото тянуло на расстрел.

— Ты кто? Офицер? — чуть склонившись с лошади спросил меня командир. Только тут я заметил, что это еврей. Чернявый, горбоносый, ему только пейсов не хватало.

— Да нет. Какой я офицер! Я студент! У меня...— не успел я что-то сказать, как меня перебил снова закричавший Алексей. — Это врангелевский шпион! Белая сволочь!

Комиссар зло зыкнул на плотника и тот сразу прикусил язык. Один из бойцов, тем временем, продолжал потрошить мои карманы и вытащил сложенную вчетверо бумагу с фиолетовой печатью. Развернул, быстро пробежал глазами.

— Вот, товарищ Герчик. Тут бумага на имя Кригера Владимира. Студент Таврического университета.

Комиссар взял бумагу, вгляделся в текст, усмехнулся: — Студент, говоришь?

Бойцы, взяли его!

Меня рванули с земли крепкие руки.

— Нет, у меня сейчас времени с тобой разбираться, студент. Но ничего, мы с тобой еще успеем поговорить. Игнатенко, следи!

— Иди вперед, сука белая! Дернешься, гнида — пулю схлопочешь! — сразу откликнулся Игнатенко на приказ командира.

Как оказалось, недалеко от места, где меня задержали, находилось здание тюрьмы, бывшая полицейская часть. Здание двухэтажное, кирпичное, с решетками на окнах. Теперь здесь сидели разные люди — офицеры, священники, полицейские, чиновники.

Меня втолкнули внутрь. В коридоре — темно, пахло сыростью, потом и чем-то прокисшим. Комендант — моряк, в бушлате и тельняшке, с кобурой на поясе, поднял глаза от стола.

— О, товарищ Герчик! Каким попутным ветром вас занесло в наши широты?

— Мы тут одного белого гада прищучили, Макар. Да только времени нет разбираться. Прими.

— Товарищ комиссар, я вас уважаю, как пламенного борца с белой сволочью, — обратился он к Герчику, — но без сопроводительной бумаги эту паскуду брать не буду.

— У меня просто нет времени, Макар, — ответил тот. — Прямо сейчас я еду с продотрядом. Через два дня буду. Сунь его отдельно. Макар, ты меня давно знаешь. С меня магарыч!

— А, ладно! — махнул рукой матрос. — Одним гадом больше, одним меньше. Успеха тебе, комиссар.

Не успела дверь хлопнуть, как меня обступила охрана.

— Так ты у нас офицерик? Раз так, то не по форме одет! — трое солдат в шинелях радостно заржали.

С меня сразу стащили пальто, затем старый свитер. Оставили порванные штаны и разбитые сапоги-обрезки. После чего со смехом и грубыми шутками вручили дырявый махровый халат розового цвета.

— Ты у нас теперь прынцесс будешь! — ухмыльнулся конвоир, толкая в спину. — Шагай шибче, прынцесс!

Меня повели по лестнице вниз, в подвал. Камера была маленькая, с одним окном под потолком с решеткой, света почти не проникал. На нарах, прижавшись друг к другу, сидело человек десять, еще столько же, либо стояло, либо сидело на полу. Воздух стоял спертый, тяжелый. Кто-то кутался в какие-то невообразимые тряпки, на ком-то была надета изодранная шинель без одного рукава, а у третьего только замусоленный пиджак с прорванными локтями.

Я стоял у лязгнувшей металлом двери, в дурацком халате и в сапогах-обрезках. Халат не грел, наоборот, набухал от сырости. Тело начало сотрясать дрожь.

— Как взяли? — спросил худой человек, с седеющими усами, сидевший на верхних нарах. — Звание?

— Прапорщик, — сказал я. — Артиллерист.

— Добро пожаловать в чистилище, прапорщик, — он как-то по злому усмехнулся. — Одно хорошо, мучаться нам здесь недолго. Скоро нас всех отправят в ад!

Больше меня никто ни о чем не спрашивал. Я бросил быстрый взгляд, оценивая людей. Судя по тусклым, ушедшим в себя взглядам, половина из этих людей "мертвецы". Здесь не нужен был анализ, чтобы видеть: страх выжег "бывших" изнутри и теперь только внешне выглядели людьми.

"Они сами себя уже списали из жизни, — подумал я, присаживаясь на корточки у самой двери, где оставался пятачок свободного пола. — А мне нельзя. У меня еще есть здесь дела".

С помощью специальных приемов самоконтроля загнал холод в глухой угол подсознания. С трудом, постепенно, но мне это удалось, зубы перестали бить чечетку. Когда контроль был установлен, я начал трезво разбирать сложившуюся ситуацию.

"Первопричина — несдержанность Марии. Все остальное — следствие. Животный страх наркомана, стоило тому понять, что убийство полковника раскрыто. На предательство Алексея явно толкнула его жадная баба. Расчет простой: убрать меня руками большевиков, а потом добраться до Марии и усадьбы Думских. Правда, тут палка о двух концах. Либо они ее убьют, либо та пустит в ход наган. Все же надеюсь, что они свое получат, — я про себя зло усмехнулся. — А так даже смешно получилось: в той, прошлой жизни я заключал миллионные сделки, поставляя серьезным людям оружие, а здесь попался на дешевую разводку торчка и базарной торговки. Ладно. Комиссар Герчик вернется через два дня. У меня есть сорок восемь часов, чтобы найти выход из этого подвала".

На ужин дали суп серого цвета, в котором болтались селедочные головы, и клейкий, прилипавший к зубам, кусочек хлеба, с примесью жмыха.

С приходом ночи в подвале установился лютый холод. Чтобы не замерзнуть насмерть, спали попарно — по три часа, по двое, прижавшись спинами. Нары были сырые, без матрасов. Халат набрал липкой влаги и совсем не грел. Три часа прошли почти без сна; дрожь сотрясала тело. В темноте кто-то глухо стонал, у стены надрывно кашлял старик; под утро он затих. Его холодное тело забрали ранним утром.

— Счастливый. Отмучился. Ну, и слава богу, — тихо, отрывисто, сказал сидевший в углу мужчина с перекошенным от боли лицом. Он все время держался за бок. Кто-то, стоявший у стены, прошептал короткую молитву.

За ночь охрана проходила дважды. Тяжелые кованые шаги, скрежет засова, желтый луч масляного фонаря на секунду выхватил из тьмы серые лица, блестящие глаза и погас. И снова — душный мрак, вонь грязных тел и витавший, в отравленном миазмами воздухе, затаенный страх и чья-то еле слышная молитва. Все это время, находясь в камере, я пытался найти оптимальный вариант, вот только реального выхода из этой ситуации не находилось. Единственный рабочий вариант, предполагал нападение на конвой, когда поведут на расстрел. Шансы мизерные, но это лучше, чем ждать пули в затылок, стоя у стенки. Мелькнула мысль о Марии, но тут была отброшена. Девка она, конечно, с характером, но не по ней это дело.

На следующее утро пришли со списком, зачитали, после чего семерых человек забрали на допрос в ЧК. В камере сразу стало просторнее, люди смогли, пусть тесно, но сесть на нары, а не стоять, прижимаясь плечом к плечу. После обеда, селедочного супа с кусочком хлеба, у двери с лязгом неожиданно отвалилось смотровое окошко. Волна липкого, холодного страха прокатилась по камере. Пришли с новым списком?! Вот только дверь не открылась, а вместо конвойных мы увидели в проеме окошка рожу коменданта. Я даже имя его запомнил. Макар.

— Кто тут Кригер? Подь сюды!

— Это я, Владимир Кригер, — ответил я, подходя к железной двери.

Матрос прищурился, вглядываясь, сивушный перегар мазнул по лицу.

— Точно, помню тебя. Ладно, живи пока, — и окошко с лязгом захлопнулось.

С минуту я недоуменно смотрел на массивную металлическую дверь, потом повернулся к сокамерникам.

— Что это было? — спросил я их.

— Возможно, вас ищут, — ответил мужчина, с трехдневной щетиной на лице, одетый в рваный мундир, а на голове у него была цигейковая рваная шапка. Он сейчас сидел, обняв себя руками, и мелко трясся от холода.

— Ищут? Да я никого в этом городе не знаю.

Тот ничего не ответил, только высморкался в грязный платок, после засунул его в карман и снова обнял себя руками.

"Ищут? Мария? Хм. Вот дура. И золото заберут и юбку задерут".

Все разрешилось к исходу вторых суток, когда густые декабрьские сумерки упали на город. Раздался лязг открываемой двери, на пороге неожиданно появился Макар, а за его спиной маячил солдат с винтовкой в руках.

— Кригер, выходь, — скомандовал он.

Страх неминуемой смерти был, никуда от него не денешься. Он поселился глубоко внутри меня, в первую мою ночь в камере, ледяной, обжигающий душу, когда я окончательно осознал, что мои шансы на свободу сводятся к нулю. Вот только сейчас все произошло слишком быстро и неожиданно. Я автоматически пошел к двери, даже не попрощавшись с сокамерниками. Вспомнил об этом, когда уже переступил порог, но тут матрос с силой рванул меня за плечо и вытолкнул в темный коридор.

"Что это?! Расстрел?! Герчик явился? — мысли в голове еще лихорадочно метались, но я уже сумел взять себя в руки. — Мы еще посмотрим!".

Собрал волю в кулак, старательно давя эмоции. Меня вывели по лестнице наверх, вот только там никого не было, кроме курящего самокрутку солдата. Комендант, не задерживаясь, провел меня сквозь караулку и вывел на улицу. Холодный воздух резко ударил в лицо, но я его даже не почувствовал, пытаясь понять, что происходит. Меня толкнули в спину: шагай вперед. Я сделал несколько шагов и только тут увидел, едва заметную в сгустившихся сумерках, пролетку. На сиденье застыла Мария. Взгляд застывший, губы сжаты в тонкую ниточку, лицо напряженное и белое, как мел. Она изо всех сил цеплялась за бортик кожаного сиденья, чтобы не задрожали руки. Стоило мне тяжело опуститься рядом, как она, не теряя ни секунды, протянула Макару небольшой холщовый сверток.

— Тут все, как я обещала, Макар, — ее голос сорвался, но она тут же взяла себя в руки, заговорив твердо и сухо. — Пересчитай, если веры нет.

Матрос взвесил сверток на ладони. Внутри глухо, весомо звякнуло золото.

— Да верю я тебе, Машка, верю, — он хмыкнул и посмотрел на меня с ленивой ухмылкой. — Со всех сторон тебе, офицерик, повезло. И девка у тебя огонь, и фортуна улыбнулась. Нарвался наш Герчик на партизан под Зуей. Всех положили.

Матрос крутанулся на каблуках и держа сверток под мышкой, пошел в сторону караулки.

— Едем, — сказала Мария.

Извозчик взмахнул кнутом и колеса заскрипели по насту. Меня колотило уже не от холода, а от нервного возбуждения. Готовый умереть, я остался жить.

— Спасибо, Маша. Теперь я твой должник навеки, — тихо сказал я. — Сделаю для тебя все, что в моих силах.

— Не надо слов, Владимир. Я это знаю. Вот, возьмите, — она подала мне подранный, грязный тулуп.

Сорвав с себя вонючий розовый халат, я швырнул его в придорожную канаву, после чего завернулся в тулуп. Пока тело сотрясали отголоски пережитого ужаса и нервная дрожь, сознание грела мысль: я буду жить.

Мы вылезли из пролетки на окраине, а дальше пошли пешком. Первым делом я кинулся к горячей печке, зубы выстукивали чечетку. Немного отогревшись и выпив подряд две кружки горячего чая, я окончательно пришел в себя и стал слушать рассказ Марии.

Я не ошибся в своих предположениях. Все вышло именно так, как я и предполагал. Вчера в усадьбу заявилась сладкая парочка — Алексей со своей супружницей. Решили, видно, что Машка была храброй только при своем золотопогоннике, да и жадность пересилила страх. Вот только плата за визит оказалась совсем не той, на которую рассчитывали супруги. Когда дверь распахнулась, на пороге стояла Мария. На губах плавала злорадная ухмылка, а в правой руке она держала наган.