Идеальная подстава

Барт смотрит на меня долгим взглядом. Хождение в зеркалах слишком сблизило нас. Он узнал о том, что дорого мне, а я теперь в курсе существования девочки из его воспоминаний. Еще одна загадка, которую 'редчайший' мне точно не раскроет. Хватаю его за руки.

— Бартоломей Иваныч, а как же вы? Как вы один с ними останетесь? Что будет?

Он качает головой и резко толкает. Я взмахиваю руками, вскрикиваю и лечу, лечу, лечу в пустоту...

А Барт остается там один.

Отражение в зеркале рябило. Кровать ходила ходуном. На этот раз причиной 'землетрясения' была не я. Мой начальник бился в конвульсиях. Его глаза были закрыты, а губы посинели.

Можно ли, чтобы разбудить, трясти человека, который и так трясется? Я развлекалась этим риторическим вопросом, пока пыталась вернуть Барта в наш мир. Его лицо покраснело, сосуды на лбу и висках проступили. С каждой минутой начальнику становилось все хуже. И что теперь делать? Неужели его постигнет судьба отца? Сколько времени есть у крепкого тридцатитрехлетнего припадочного мужчины до того, как его хватит удар? О, ну почему я никогда не увлекалась чтением медицинских справочников?!

— Виталий Витальевич! — крикнула в отчаянии, надеясь, что старик услышит. — Мне нужна ваша помощь!

Ответом была тишина.

Ух, Барт, вечно ты меня подставляешь! Как только очнешься, я лично тебя убью!

Я спрыгнула с кровати и побежала наверх, в комнату Ольги. А сколько времени есть у меня? Если субстанция вышла из нее и ушла в зеркала, как долго она там пробудет, прежде чем решит вернуться? Ведь надо же еще ловушку приложить и загнать в нее всех тварей.

Профессор сидел на полу возле кровати и выглядел абсолютно несчастным.

— Олюшка... ей ручкам было больно. Я хотел ее развязать, чтобы не мучилась сердешная. А она связала меня.

И правда, руки старика оказались примотаны веревкой Барта к кровати. Самой девицы и след простыл.

Я повторила любимое слово Ловца. Ну, то, которое вы уже знаете. Стало легче, вот только профессор выглядел немного ошарашенным.

— Машенька Николавна...

— Виталий Витальевич, у вас есть что-нибудь от сердца? — перебила я, быстро освобождая старика.

Надо реанимировать Барта — раз. Найти одержимую Ольгу — два. Не распрощаться с жизнью при этом — три. Сохранить от 'треволнений' старика (я не была уверена, что не прибью девицу, когда увижу) — четыре. Многозадачность — часть секретарской работы. Мне не привыкать.

— Так валерьянка же... — Баранов с моей помощью поднялся на ноги. — И пустырничек. В спальне у меня. На подоконнике за шторкой.

Я побежала обратно в спальню старика.

Но недобежала.

Из боковой комнаты выпрыгнула Ольга. Она сшибла меня как заправский квоттербек. Мы покатились по полу. Ну, держись, бешеная внучка! Я, конечно, скромный секретарь, но отомщу за полуоткушенное бартоломеевское ухо сполна. Это мой начальник! И трогать его могу только я!

Я дернула Ольгу за длинные грязные патлы. Она завизжала. Ткнула меня кулаком в ребра. Ух-х-х. Ах ты ж... да я...

Под истеричные крики профессора 'Олюшка! Машенька!' мы докатились до лестницы и рухнули с нее. Знаете, сколько ступеней в доме графа Суровикина? Де-сять! А потом пролет. А потом еще де-сять!

Очнулась я на Ольге. Одержимая наверняка крепко приложилась затылком об пол. Где-то наверху причитал профессор, ступени скрипели под его торопливыми шагами. Воспользовавшись передышкой в драке, я снова бросилась к Барту.

Вот не обманывала меня интуиция, когда план начальника показался чересчур простым! Что Барт там говорил про примитивных тварей, с которыми легко справиться? Скажите это вон тому серому человеку, который склонился над ним. Полупрозрачное тело, тонкие паучьи ноги и руки. Я застыла на пороге, тихо повизгивая от ужаса. Это вам не наглым девицам морды бить. Что с этой тварью-то делать?!

Барт уже меньше дергался, но что-то мне это совсем не понравилось. Как-то подозрительно начальник затихал. И лицо позеленело. Субстанция не двигалась, просто стояла и с любопытством разглядывала его. Я сглотнула, прокляла тот день, когда встретила Барта, и сделала шаг в комнату.

Серый человек повернулся. У него не было лица. Ну, то есть, рта и носа не было. Одни красные глаза. Сзади раздался топот босых ног. Завывая как пожарная сирена, за мной гналась очнувшаяся Ольга. Но если она по-прежнему одержима... значит, субстанция из нее никуда не делась! Их что, две?

По спине скользнула струйка пота. Я вдруг вспомнила. Та комната, где мы с Бартом видели роженицу. Младенца проносили мимо меня! Я так торопилась вернуться в свои воспоминания к бабушке, что просто не обратила внимания. В свертке ребенка не было! Там, где обычно виднеется личико, была пустота! Что случилось с новорожденным? Может, он родился мертвым? Или умер позже? Факт оставался фактом: в доме Баранова, а может, и в самой Ольге, прекрасно сосуществовали два выходца из зеркал. Повешенную мы выманили, а вот младенец остался...

Я отпрыгнула к окну как раз в тот момент, когда Ольга ворвалась в комнату. Рука сама собой нащупала на подоконнике заветные пузырьки. Прости, Барт, но в этот раз приходится обороняться, чем есть. Даже твоим потенциальным лекарством. Я швырнула в девицу склянкой пустырника и попала в лоб. Пузырек не разбился, но этого было достаточно, чтобы заставить ее отскочить. Ольга зарычала. Едва она отняла руки от лица, как я бросила баночкой валерьянки. Снова в лоб! Да здравствует секретарская меткость!

Девица согнулась с криком. Серый человек дымком скользнул в двери. Я только проводила его взглядом. Почему не в зеркало? Ладно, подумаю над этим позже. Барт начал хрипеть. Ольга снова бросилась на меня. Я прыгнула на кровать, перелезла через начальника, не особо отдавая себе отчет, куда наступаю. Прости, Барт, так надо.

Схватила первое, что попалось под руку — шприц.

— Не подходи. Уколю — мало не покажется.

Девица откинула назад прядь волос и оскалилась. У нее на лбу стремительно набухала шишка. И вдруг — затряслась почище Барта, закатила глаза и рухнула на пол. Серый дымок ускользнул. На этот раз — в зеркало.

Отлично.

Ольга освобождена — раз. Старик Баранов наверняка где-то схлопотал сердечный приступ, раз я не слышу его причитаний — два. Вторая субстанция скрылась в неизвестном направлении — три. Мой милейший господин Иванов едва дышит — четыре.

И почему рядом с Бартом самое трудное всегда выпадает на мою долю?

Я посмотрела на него. Потом на шприц в руке. Начальник говорил, что после укола его способности исчезают. Что, если это поможет? Недолго думая, схватила жгут. Как сильно нужно перетягивать? Затянула на всякий случай посильнее. Сняла колпачок с иглы. Руки затряслись. Интересно, Барт будет ругаться, если я проткну ему вену? А черт с ним, это ничто по сравнению с моей битвой с бешеной внучкой.

Игла вошла в кожу. Я медленно нажала на поршень, вводя лекарство и чувствуя, как по вискам текут струйки пота...

Барт открыл глаза. Вернулся, милейший.

— Полдозы! — прохрипел он, хватая меня свободной рукой за запястье.

— Но вы же говорили, что надо полную после долгого перерыва... — начала я, от облегчения и радости едва не падая в обморок.

— Я тогда усну.

Он выдернул шприц и вернул мне. Сел, покачиваясь, и потряс головой. Заметил Ольгу.

— А она здесь как очутилась?

— Бартоломей Иваныч, субстанция только что вышла из нее в зеркало...

— Про субстанцию знаю. Она появилась, потом выпрыгнула обратно следом за вами. Пришлось устроить им там веселую жизнь.

Барт схватил с тумбочки зеркало и, прежде чем я успела договорить, с видимым трудом преодолел расстояние до шкафа и приложил ловушку к поверхности. Отражение заволновалось. Раздалось шипение, треск. Стекло лопнуло. Барт убрал ловушку, слегка стукнул по зеркалу кулаком — и оно осыпалось на пол.

— ... но осталась еще субстанция, — растерянно закончила я. — Она куда-то убежала.

Ох, как Барт ругался! Заслушаться можно! Но, скажите, я-то в чем виновата? Не каждый день работаю медсестрой (уколы в вену), боксером (потасовка с Ольгой), медиумом (прогулка в зеркалах) и сиделкой (утешение профессора). Я же простой секретарь!

— Надо найти! — закончил Барт, когда выдохся.

Он пошел к выходу, но пошатнулся, хватаясь рукой за стену.

— Вам плохо?!

— Предполагалось, что вторую часть дозы я введу сразу после использования ловушки.

Ну да, предполагалось...

В коридоре нас встретил перепуганный профессор. Он тоже видел серое существо, которое скользнуло дальше по коридору, и все порывался в спальню посмотреть, что с Ольгой. Барт же бросился обшаривать все комнаты.

— Куда? — рычал он, — куда делась эта тварь? Я отрезал все запасные ходы!

— Ох, на кого ж ты меня покинула! — раздались причитания старика. — Олюшка, рыбонька моя! Неужто и ты меня оставила!

Эти крики леденили душу. Я посмотрела на Барта, который метался из угла в угол как раненый зверь, и искал лазейку, куда ускользнула субстанция. Неужели, Ольга умерла, а тварь мы так и не найдем?! Все напрасно?!

— Сначала Клавдия Матвеевна меня оставила. Теперь ты, душа ненаглядная!

Бедный, бедный профессор. Остался один на старости лет. Я вспомнила строгое лицо женщины на портрете в прихожей. Портрет...

— Барт... — позвала, а когда он не откликнулся, подбежала и дернула за руку. — Барт! Портрет! Такое может быть?

Начальник прищурился, выслушал мои объяснения, задумался. Кивнул.

Портрет Клавдии Матвеевны висел в красивой раме под стеклом. Могла ли эта поверхность послужить временным убежищем для субстанции? Мы с Бартом переглянулись. Он сходил за ловушкой, принес ее и приложил к стеклу.

Раздалось уже знакомое шипение и треск. Портрет был испорчен, но я с облегчением сползла по стеночке на пол. Все...

И в подтверждение того, что все закончилось, мы услышали из комнат девичий голосок:

— Деда, не плачь. Живая я.

В беседке, оказывается, очень уютно. Широкая деревянная скамья идет по периметру вдоль стены. Можно вполне удобно устроиться. Жаль, плюща не хватает.

Мы с Бартом решили не оставаться в доме, дожидаясь первых солнечных лучей на розовеющем горизонте. Слишком живы еще воспоминания о хождении в зеркала. Пусть в бывшей даче графа Суровикина жильцам уже ничего не грозит, но, увидев хоть раз серого человека, так просто его из памяти не выкинешь.

А на улице — хорошо. Где-то в ветвях заливается трелью птица. Прохладно и свежо. Ловушка лежит на открытом месте и ждет, пока солнце взойдет и выжжет в ней всех тварей. Старик и внучка остались в гостиной. Они пьют чай и держатся за руки. Им есть о чем поговорить после стольких дней болезни Ольги. Мы не хотим мешать.

На душе — легко-легко. И Барт рядом. Так хорошо с ним сидеть в беседке и встречать рассвет, хоть мы и застряли тут поневоле. Просто он не может сесть за руль в таком состоянии. После второй половины дозы начальник снова стал, по его словам, 'нормальным человеком'. Только очень хочет спать.

Я даже не знаю, каким ему лучше быть.

Барт опускается на спину и кладет голову мне на колени. Я смотрю на него сверху вниз. Легкие розоватые рассветные лучи ложатся на его лицо, трепещут на кончиках светлых ресниц. Взгляд у него сонный-сонный. Но я растворяюсь и тону в его глазах сильнее, чем в тех проклятых зеркалах, откуда еле выбралась.

— Мария Николаевна, — вдруг говорит Барт. Его язык слегка заплетается под действием вещества, — а зачем вы вчера днем трогали мои губы, когда я спал?

— Вы ошибаетесь, ничего я не трогала, вам приснилось, — краснею и отвожу взгляд.

Правда, ненадолго. От Барта невозможно надолго оторвать глаз.

— Трогали. Я уверен.

— Вот еще! — фыркаю. — Зачем мне трогать ваши губы, Бартоломей Иваныч?

Он загадочно улыбается. Закрывает глаза.

И засыпает.

А я поднимаю руку и медленно провожу кончиком пальца по его нижней губе.

Часть 3. Броманс

Вы никогда не замечали, что атмосферу в офисах можно сравнить с джунглями, а их работников — с обитателями этих самых джунглей?

Вот, например, взять хотя бы курьерскую конторку, в которой я работаю. У нас есть трепетные лани — это мальчики-курьеры. Они по жизни выглядят загнанными и в любой момент готовы сорваться с места. У них тонкие ноги и большие влажные глаза. Я думаю, это от голода. Ведь кто пойдет работать курьером за смешные деньги? Правильно, студенты, которые в перерывах между занятиями хотят подработать.

Еще у нас есть мартышки. Это девушки-операторы. Кто еще может целый день вертеть в руках зеркальце и громко трещать с подружками? А какие позы они принимают в креслах, когда думают, что никто не видит! Между ухом и плечом зажата телефонная трубка, ноги закинуты на 'системник' компьютера (потому что сидеть целый день в одной позе — смерти подобно), руки набирают что-то в мобильнике (потому что тратить время только на работу — слишком большая роскошь), а глаза — оценивают, чем занимаются все остальные.

И есть Бартоломей Иваныч. Царь зверей. Когда он входит, лани трепещут, а мартышки — умолкают. Видели бы вы его походку! Мой начальник никогда не ускоряет шаг, пока шествует от входной двери до своего кабинета. Это Ловец может бегать по коридорам или бороться с одержимыми девицами. Бартоломей Иваныч живет по принципу 'и пусть весь мир подождет'. Он здоровается с каждым сотрудником в отдельности и для каждого находит улыбку. А еще — никогда не опаздывает. Не помню, чтобы он хоть раз на кого-то рычал (если не брать во внимание ту историю с 'костюмчатыми', с которой и началось наше более тесное общение), но этого и не требуется. Любой приказ Барта исполняется моментально.

Ну и определенное место в этих джунглях имеется у меня. Птица-секретарь, к вашим услугам. 'Три пера' на голове вечно торчат как им угодно, глаза красные (а в последнее время от недосыпа вообще малиновые), рост соответствующий — полтора метра, крепкие ноги. Конечно, не райская птица, но уж какой уродилась.

А еще, как сказал Бартоломей Иваныч, я 'слишком много знаю'.

Впрочем, секретарь я теперь вольнонаемный. Потому что мы с Бартом перешли на стадию свободных отношений. Ну, то есть, я злилась на него за подставу с вампиром и написала заявление, а он рассердился, что припоминаю ему связь с загадочным Магистром, и это заявление подписал. Теперь документ пылился в нижнем ящике моего стола вместе с запасным блоком скрепок для степлера, засохшим печеньем, кремом для рук 'Бархатная линия' и гигиенической помадой, которая лежала там так долго, что уже начала пахнуть мертвецами, но я каждый раз забывала ее выкинуть.

Заявление хранилось в этом своеобразном 'кладбище ненужных предметов', потому что у меня рука не поднималась оформить свое увольнение. Ну, то есть, когда я писала те строки, во мне полыхал праведный гнев на Барта, и подобное решение казалось единственно верным. Но потом случился профессор Баранов и его бешеная внучка, которую мы вдвоем с начальником усмиряли. И это нас сблизило. Да так, что я почти не протестовала, когда Барт снова улегся дрыхнуть на моих коленях и благополучно храпел с рассвета до трех часов пополудни, пока сердобольный Виталий Витальевич приносил мне то чаек, то бутерброд подкрепиться.