|
↓ Содержание ↓
↑ Свернуть ↑
|
Гаражи, в которых обитал Костя Подрезов, стояли на задворках универмага — там, где асфальт кончался, переходя в утоптанную глину, а фонари не горели никогда, потому что кабели сперва растащили охотники за цветметом, а потом восстанавливать их стало некому и незачем. Место это пользовалось в городе дурной славой. Еще в девяностые, когда Красноозерск только начал умирать, в гаражах обосновались местные 'коммерсанты' — торговали паленой водкой и ворованным бензином. Потом, в нулевые, здесь собиралась молодежь, пока молодежь еще была. А теперь остался только Костя — последний обитатель ржавеющего лабиринта.
Сам он называл свое жилище 'берлогой' и, надо признать, не без оснований. Два железных бокса, соединенных вырезанной в перегородке дверью, он обустроил с практичностью бывалого бивуачника. В первом, ближнем к воротам, помещалась мастерская: верстак, тиски, полки с инструментами — разнокалиберными, от советских еще молотков и зубил до современного шуруповерта, явно добытого в чьем-то брошенном доме. Здесь же стоял мотоцикл 'ИЖ' с коляской, разобранный до последнего болта. Пахло бензином, машинным маслом и железной стружкой.
Во втором боксе Костя жил. Здесь было теплее — грела самодельная печка-буржуйка, собранная из старой бочки. Вдоль стен стояли стеллажи с книгами — на удивление много книг для человека, который промышлял мародерством. Горелов, войдя, машинально пробежал взглядом по корешкам: Стругацкие, Лем, Ефремов, справочник по минералогии, 'Занимательная химия', еще что-то по биологии. Между книгами висели на гвоздях связки сушеных трав, какие-то коренья. У стены — топчан, застеленный старым солдатским одеялом. На ящике, заменявшем тумбочку, — керосиновая лампа, пачка дешевых сигарет и маленькая фотография в рамке: женщина с усталым лицом держит на руках мальчика лет семи.
Костя был из тех людей, чей возраст трудно определить с ходу. Ему могло быть и двадцать пять, и все тридцать пять — тощее, вытянутое лицо с резкими чертами и глубокими складками у рта делало его старше, а быстрые, цепкие движения и мальчишеская манера встряхивать головой, отбрасывая со лба длинную челку, — моложе. Одет он был в старую военную шинель без погон, ватные штаны и высокие армейские ботинки на шнуровке. На шее, поверх шарфа, висел на шнурке какой-то амулет — то ли медвежий коготь, то ли просто коряга причудливой формы. Пахло от него железом и полынью.
При виде гостей Костя не выразил ни радости, ни особого раздражения. Он просто отложил напильник, который держал в руке, вытер ладони о промасленную ветошь и кивнул:
— Опять ментов привел, Саня? — спросил он хрипло у Кузнецова. — Я тебе в прошлый раз все сказал. Больше добавить нечего.
— Это из Москвы, — сказал Кузнецов. — Следователь. Ему надо знать.
— Надо — так пусть сам в шахту лезет, — Подрезов повернулся к Горелову. — А то все хотят знать, а как дело до спуска — сразу: 'Костя, сходи, ты местный, ты знаешь'. А Костя потом три ночи не спит и чувствует, как под кожей что-то шевелится.
— Что именно шевелится? — Горелов шагнул ближе.
Подрезов посмотрел на него долгим, оценивающим взглядом. Затем молча расстегнул шинель и задрал рубаху.
На его груди, прямо над сердцем, багровел странный шрам — неестественно ровный, как нарисованный. Но это был не рисунок. Кожа в этом месте была глянцевито гладкой, блестящей, с легким сероватым отливом. И она слегка пульсировала. Все это производило впечатление чужеродности шрама, словно какой-то плоский червь присосался к коже.
— Вот, — сказал Подрезов. — Оно меня... коснулось. Я спускался в подвал Института, в старую котельную. Там есть лаз. Я полез и вдруг чувствую: пол уходит. И сверху, из трещины, течет... оно. Серое. Я думал — грязь. А оно теплое. И оно меня... узнало.
— Как это — узнало?
— А вот так. — Подрезов опустил рубаху. — Оно остановилось в сантиметре от меня. Я видел, как оно пульсирует. И рассказывает. Не словами. Образами. Оно показывало мне картинки. Как люди в белых халатах стоят вокруг чана. Как что-то растет. Как все убегают. Как один человек остается. И больше не уходит. — Что еще вы знаете? — спросил он. — При каких обстоятельствах оно вас коснулось? Вы спускались в лаз, это понятно. Один? Была ночь?
— Один. Ночь, — подтвердил Подрезов. — Вы, главное, запомните: оно не любит света. Солнца совсем не выносит. Но и полной тьмы, похоже, тоже не любит. И оно боится громких звуков. Резких. Низкие частоты его привлекают, а высокие — раздражают... Один раз я врубил музыку в телефоне, в подвале — и оно отступило. Отхлынуло, как волна. Если пойдете вниз, не берите с собой фонарь с ярким светом. От него ему больно.
Горелов записал в блокнот: 'Не любит солнца. Боится высоких частот. Приглашает. Сны. Общая память. Образы'.
Подрезов поднялся на ноги, подошел к буржуйке, спросил:
— Чай будете?
— Чай — это хорошо, — сказал Горелов. — Константин... как вас по отчеству?
— Да никак. Просто Костя. Или Подрез. Меня тут все так зовут. — Он поставил на буржуйку закопченный чайник и жестом пригласил садиться. Единственный стул был занят какой-то аппаратурой, и Кузнецов с Гореловым устроились на деревянном ящике, накрытом тулупом.
— Вы, значит, из Москвы, — сказал Костя, — И вас интересует подземелье. Я так и знал. Я Сане еще в прошлый раз сказал: рано или поздно пришлют кого-то серьезного.
— А почему вы так решили? — Горелов принял из его рук жестяную кружку с чаем. Чай был черный, крепкий, пах смородиновым листом.
— Потому что оно перестало ждать, — Костя сел на топчан напротив. — Раньше оно брало людей тихо, по одному, и делало так, чтобы никто не замечал. А в этот раз — как с цепи сорвалось. Восемь человек за два месяца. Да еще и слепки эти дурацкие... — он потер грудь раскрытой ладонью, поморщился как от боли. — Оно будто специально привлекало внимание. Как маяк включило.
— Маяк?
— Ну да. — Костя отхлебнул чаю. — Я же говорю: я его слышу. Не постоянно. Волнами. Иногда тишина — сутки, двое. А иногда — как накрывает, что башку разрывает. И последние недели там, внизу, что-то изменилось. Оно волнуется. Оно кого-то ждет.
— Ждет? — переспросил Кузнецов. — Ты в прошлый раз сказал — оно приглашает. А теперь — ждет. Это разные вещи, Костян.
— А это смотря кого. — Подрезов посмотрел прямо на Горелова. — Я его не спрашивал, но я чувствую: вас оно ждало. Именно вас. Вы не просто так сюда приехали.
Горелов молчал, помешивая чай в кружке. Затем спросил:
— Вы упомянули образы. Картинки, которые оно вам показывает. Расскажите об этом подробнее. Что именно вы видите? И главное — когда это началось?
Костя вздохнул и закурил прямо в помещении. Дым от сигареты — едкий, дешевый — поплыл под низким потолком.
— Началось полгода назад, — сказал он. — Я вообще-то в этом городе родился. Жил с матерью, пока она была жива. Потом подался в соседний райцентр, работал на лесопилке, но там платили копейки, а тут — бесхозное добро, брошенные квартиры... Сами понимаете. Я вернулся года три назад, устроился здесь. Сперва просто таскал что плохо лежит — металл, мебель, технику. Потом полез в Институт. А там... — он затянулся. — Там не так, как везде. Остальные здания в городе — обычные, советские. Институт — другое. У него двойное дно. Буквально.
— В каком смысле?
— В прямом. У него два уровня подземелий. Первый — обычный, с коммуникациями, котельной, складами. А ниже — штольни. Они уходят вниз под углом. Я когда первый раз спустился, у меня уши заложило — глубина метров сто семьдесят-двести, не меньше. Там стены уже бетоном залиты, но кое-где просели, пошли трещинами. Из этих трещин тянет теплом и озоном. Штольни когда-то залили бетоном, но за годы образовались новые провалы, тоннели — известняк же! И там, в одной из штолен, меня и коснулось.
— Как это произошло? — спросил Горелов. — Постарайтесь вспомнить все детали.
Костя погасил сигарету о подошву ботинка и откинулся спиной к стене.
— Детали, — он усмехнулся. — Деталей-то я как раз и не помню. Только общее. Я спускался за кабелем — медный кабель там толстенный, в свинцовой оплетке. Иду, значит, по штольне, фонарь на каске, все дела. Вдруг пол подо мной проседает. Я не успел испугаться — просто провалился по пояс. И сразу — тепло. Как в ванну лег, только не мокро. Я пытаюсь выбраться, а ноги будто держит что-то. Не сильно, но и не отпускает. Я посветил вниз — а там не земля. Там оно. Серое, блестящее, как студень. Обволокло меня до пояса и пульсирует.
— И вы не запаниковали?
— Паниковать я начал позже, — Костя снова потер шрам. — А в тот момент мне было... спокойно. Оно будто транквилизатор какой-то выделяло. Или гипноз. Я перестал дергаться и просто лежал в этой массе и смотрел, как она на меня наползает. А потом — картинки. Они шли не перед глазами, а сразу в голову, как воспоминания. Я видел пещеру, только не такую, как сейчас, а залитую светом. Видел огромный бак с раствором, откуда эта штука вышла. Видел людей в белых халатах, они суетились, кричали, убегали. И одного человека, который не убежал. Он стоял и смотрел, как закрываются двери. И лицо у него было... — Костя посмотрел на Горелова исподлобья. — Оно было похоже на ваше.
Кузнецов нервно кашлянул. Горелов не шевельнулся.
— Продолжайте, — сказал он.
— Потом картинки сменились. Я видел наш город сверху — как будто я лечу над улицами. Видел людей, которые спят в своих квартирах. Видел, как от домов к подвалам тянутся серые нити — тонкие, как паутина. Видел, как одна из нитей заползает кому-то в ухо. И этот человек встает с кровати, идет к провалу, спускается вниз. И всё это — без единого звука. Как сомнамбула.
— Это была Архипова? — спросил Горелов.
— Не знаю, как ее звали. Старуха какая-то. Но да, наверное, она. Потом еще картинки — уже другие люди. Мужчина в робе электрика. Еще одна женщина. Двое сразу — две бабки, сестры, кажется. И парень молодой в очках — учитель. Все они спускались вниз. Никто не сопротивлялся. Им всем снился один и тот же сон.
— Что за сон? — быстро спросил Горелов.
— Свой, — сказал он. — Самый сокровенный. То, чего они хотели больше всего на свете. Архиповой, наверное, снился ее муж, погибший на войне. Учителю — его первая любовь. Электрику — дети, которых у него никогда не было. Я не знаю точно. Но оно как-то залезало в их головы и находило самое важное. То, о чем они боялись мечтать. И давало им это. Там, внизу, они проживали свою идеальную жизнь. А наверху их тела просто исчезали. В буквальном смысле — растворялись в общей массе. Становились частью нее.
— Зачем? — спросил Горелов. — Если оно не хочет зла — зачем ему люди?
Костя пожал плечами:
— Ему одиноко. Оно — одно. Оно — единственное такое создание на всей Земле. Оно пытается понять, кто оно. А для этого ему нужны собеседники. Не еда, не материал для копирования. Именно собеседники. Носители другой памяти, другого опыта. Оно поглощает их не для того, чтобы уничтожить, а чтобы... — он запнулся. — Чтобы поговорить. Только по-своему.
— А вы? — Горелов допил чай и поставил кружку на ящик. — Вас оно почему отпустило?
Костя долго молчал, глядя в одну точку. Потом расстегнул шинель и снова задрал рубаху. На этот раз Горелов рассмотрел шрам во всех подробностях. Тот не был похож на ожог, порез или шов. Он напоминал, скорее, пайку — как будто два разных материала сплавили в один. По краям кожа была обычной, человеческой, а в центре переходила в гладкую сероватую ткань, которая при внимательном взгляде... двигалась.
— Оно не отпустило, — сказал Костя глухо. — Оно попробовало меня скопировать. Но не до конца. Что-то пошло не так. Может, я был слишком напуган. Может, оно еще не умело копировать людей полностью. А может... — он усмехнулся. — Может, я просто ему не понравился. В общем, оно отступило. Но кусочек себя оставило. Этот шрам — он живой. Он растет. Медленно, но растет. И через него я слышу его.
— Слышите — в прямом смысле?
— И в прямом, и в переносном. Иногда — реальный звук, низкочастотный гул. Иногда — образы, как пазлы, которые складываются в мысли. Иногда — просто чувства. Страх. Любопытство. Тоску. Тоски больше всего. Оно очень тоскует. Потому что не понимает, зачем его создали и почему бросили.
Горелов почувствовал, как в груди что-то сжалось. Он вспомнил пролог своего собственного расследования — фотографию деда в бумажнике, скупые слова матери: 'Он был ученый. Пропал при исполнении'. И вот теперь этот странный парень с живым шрамом на груди говорит ему о тоске, которую испытывает нечто, созданное в подземных лабораториях сорок лет назад.
— Послушайте, Константин, — сказал он медленно. — Человек, который остался там, внизу, когда все ушли... Его фамилия Горелов. Михаил Александрович Горелов. Он мой дед.
Костя поднял на него глаза. В них не было удивления.
— Я знаю, — сказал он. — То есть не знаю — я чувствую. Оно мне это показывало. Человек, который не бросил, — это ваш дед. И теперь оно думает, что вы — его продолжение. Что вы пришли, чтобы довести начатое до конца.
— Что именно довести?
— Не знаю, — Костя покачал головой. — Оно само не понимает. Оно еще ребенок. Огромный, сорокалетний ребенок с коллективной памятью, но все равно ребенок. Оно хочет знать, что делать дальше. Расти? Выходить на поверхность? Говорить с людьми? Оно не знает. А спросить некого. Тот Горелов, — он кивнул на собеседника, — первый, который Михаил Александрович, — он, кажется, состарился или умер. Или стал частью общей массы, я не понял. Но его опыт там, внутри. Оно впитало его.
— Что значит 'впитало'?
— Ну... — Костя поморщился. — Вы видели когда-нибудь, как амеба поглощает бактерию? Вот это примерно так. Только сознание при этом не стирается. Оно остается внутри, как отдельный голос. Все, кого оно забрало, — они все еще там. Но не как люди, а как... не знаю, как файлы в компьютере. Их можно открыть и посмотреть.
Горелов долго молчал. В буржуйке потрескивали дрова. За стеной гаража надрывался ветер — осенний, пронизывающий, пахнущий снегом. Кузнецов грыз ногти — привычка, которую Горелов не замечал за ним раньше.
— Хорошо, — сказал он наконец. — Допустим, все это правда. Допустим, под городом действительно существует разумный организм, созданный в Институте в восьмидесятых. Допустим, он забрал восемь человек и держит их внутри себя в каком-то подобии виртуальной реальности. Допустим, мой дед тоже там. Что дальше? Чего оно хочет от меня?
Костя помолчал. Потом сказал:
— Оно хочет, чтобы вы спустились. В штольню. В Центральный зал. Вы и еще кто-нибудь, кому вы доверяете. И поговорили с ним. По-настоящему. Не через сны, не через шрамы. А напрямую.
— Зачем?
— Чтобы решить. Жить ему дальше или умереть. Потому что оно не может решить само. У него есть желания, но нет воли. Вернее, воля коллективная, из всех, кого оно впитало. Но они противоречат друг другу. Одни хотят выйти на поверхность, другие — уйти на глубину, третьи — просто исчезнуть. Нужен кто-то извне, не поглощенный, кто примет решение.
|
↓ Содержание ↓
↑ Свернуть ↑
|
