Голос в камне. Глава 5 (начало)

— Видите? — Костя остановился и направил фонарь на стену. — Это оно. Его периферия. Типа сосудов и нервных окончаний.

Горелов пригляделся. Прожилки и трубочки набухали, темнели, затем опадали, становясь заметно тоньше. И по ним что-то двигалось — не жидкость, нет. Скорее, волна напряжения, как по мышце, когда она сокращается. Он приложил ладонь к стене. Через бетон и серую плоть он почувствовал тепло. Живое тепло, ровное, градусов тридцать семь, как у здорового человека. Они двинулись дальше, и подземный мир начал раскрываться перед ними во всей своей чуждой, пугающей сложности.

На следующем разветвлении, где основной тоннель расходился на три рукава, Субстрат уже не просто покрывал стены, он формировал архитектуру. Из серой массы вырастали рёбра жёсткости, арки, перемычки. Некоторые из них явно повторяли формы человеческих конструкций — балки, колонны, нервюры, но были и такие, что не походили ни на что, виденное Гореловым прежде. Спиральные структуры, закрученные по непостижимой для человека логике. Мембраны, натянутые между сводами и полом, — тонкие, полупрозрачные, дрожащие от движения воздуха. Они лопались и провисали слизистыми тяжами при легком прикосновении. И повсюду трубчатые образования разного диаметра, от капиллярных нитей до толстых, с руку толщиной, каналов, уходящих в темноту. Некоторые из них засасывали воздух — Горелов слышал тихое, ритмичное шипение. Другие выбрасывали его в тоннель, и тогда по пещере проносился тёплый ветер с уже знакомым сладковатым запахом. Костя, прежде чем прорвать очередную мембрану, посветил сквозь неё фонарём, внимательно рассмотрел. Свет спокойно проходил насквозь, но рассеивался, превращаясь в мягкое зеленоватое сияние.

— Фотосинтез? — предположил Горелов. — Хлорофилл?

— Нет, — Костя покачал головой. — Здесь нет солнца. Это флюоресценция. Симбиотические бактерии, которые живут внутри мембран. Они перерабатывают сероводород и метан, поступающие из глубинных слоёв. Хемосинтез, как у глубоководных океанских червей. Энергия химических связей превращается в свет и тепло. А отходы идут на рост самого Субстрата.

— Откуда такие подробности? И не вредим ли мы ему, разрушая эти пленки?

— Нет, не вредим — они очень быстро восстанавливаются. А откуда знаю? Оно показало, — Костя постучал себя по груди, где под одеждой скрывался шрам. — Не словами. Образами. Схемами. Как будто учебник биологии загрузили в голову. Я потом специально проверял по справочникам, которые у Валентины Степановны в библиотеке нашёл. Всё совпадает. Хемосинтез, анаэробный метаболизм, кремнийорганические полимеры... Оно — идеальный организм для жизни под землёй. Ему не нужен кислород. Не нужен свет. Только химия и тепло.

— И люди, — мрачно добавил Горелов.

— И люди, — согласился Костя. — Но не как пища. Как... не знаю. Как информация. Как новая программа для компьютера.

Они свернули в правый рукав — тот, что вёл к Центральному залу, со слов Подрезова. И почти сразу же характер тоннеля изменился. Здесь Субстрат уже не просто присутствовал — он доминировал. Известняковые стены исчезли под толстым слоем серой, пульсирующей ткани. Пол стал упругим, но при этом, как губка при каждом шаге издавал влажное чавканье. Воздух сгустился, сделался почти осязаемым — насыщенным влагой, какой-то органической взвесью, озоном и ещё чем-то, от чего слегка кружилась голова и обострялись чувства.

Горелов догадался: они вошли внутрь организма. Не в пещеру, населённую странной жизнью, а именно внутрь тела. Огромного, лишённого привычной симметрии и дискретных органов, но тем не менее — единого и целостного.

— Смотри, — Костя указал лучом фонаря на потолок. Там, в серой массе, проступали более светлые пятна — округлые, размером с кулак, расположенные через равные промежутки. Они мерцали в такт пульсу. — Это у него вместо глаз. Тепловые рецепторы. Или электромагнитные. Или то и другое. Оно видит нас, только не светом, а теплом. И электрическими полями.

Горелов поднял руку и медленно провёл ладонью перед ближайшим пятном. Пятно вспыхнуло ярче, словно фокусируясь на движении. Да, это был глаз. Примитивный, но функциональный. Орган чувств, настроенный на восприятие теплокровных существ. Хотя, возможно и не только.

— А это что? — он указал на небольшое боковое ответвление тоннеля, которое было целиком заполнено чем-то вроде полупрозрачных ячеек. Ячейки были разного размера — от грецкого ореха до футбольного мяча — и все они были чем-то наполнены. Чем-то тёмным, неподвижным.

Костя подошёл ближе и долго всматривался. Потом отшатнулся.

— Твою мать, — выдохнул он. — Это... органы.

— Что?

— Органы. Человеческие органы. Сердца, почки, лёгкие... — он указал на ближайшую ячейку, внутри которой угадывался контур, похожий на человеческое сердце. — Только, наверное, не совсем человеческие. Скорее, копии. Оно изучает нашу анатомию. Пытается понять, как мы устроены. Поэтому и копии делает. Это не просто копирование формы, это попытка разобраться в функции.

Горелов подошёл ближе. В свете фонаря он разглядел и другие ячейки — заполненные копиями костей, мышц, каких-то структур, похожих на сосуды. Всё это было темно-серым, полупрозрачным, но анатомически точным. До мурашек. До ледяного холодка между лопаток.

— Оно создало анатомический музей, — пробормотал он. — И использует поглощённые тела как учебные пособия.

— Да, — кивнул Костя. — Оно же не рождалось, как мы. Оно не эволюционировало миллионы лет. Оно — искусственный организм. У него нет врождённого понимания биологии. Всему, что оно знает, оно научилось само. Сорок лет. Сорок лет оно препарировало и изучало. Сначала — то, что росло в чане. Потом — животных, которые случайно попадали в штольни. Потом — людей.

— А теперь?

— А теперь оно, кажется, поняло, что анатомия это не главное. Главное — то, что внутри. Сознание. Память. Чувства. — Костя постучал себя по виску. — Поэтому оно и зовёт. Не для того, чтобы скопировать тело. А для того, чтобы скопировать душу.

Чем ближе они подходили к Центральному залу, тем более организованной становилась структура Субстрата. Периферийные области — хаотичные, аморфные — сменялись упорядоченными формами. Теперь тоннель напоминал не внутренности зверя, а скорее сложный заводской цех, где каждый элемент выполнял свою функцию. Вдоль стен тянулись каналы, по которым, пульсируя, текли жидкости разного цвета — от прозрачно-зеленоватой до густой, тёмно-серой, почти чёрной. Горелов догадался: это аналог кровеносной системы. Только вместо единого сердца, качающего кровь по замкнутому кругу, здесь работали сотни, если не тысячи, мышечных "насосов" — утолщений на стенках каналов, ритмично сокращающихся и проталкивающих жидкость дальше.

— Распределённая циркуляторная система, — сказал он вслух. — Как у растений. Или у насекомых. Нет центрального насоса — есть множество локальных.

— Не совсем, — поправил Костя. — Центральный насос всё-таки есть. То самое сердце, которое мы слышим по ночам. Просто оно не качает жидкость. Оно делает что-то другое.

Они прошли ещё метров пятьдесят, и тоннель начал расширяться. Воздух стал теплее — градусов двадцать пять, не меньше. Влажность поднялась почти до ста процентов, со стен капал конденсат — чистый, без примесей, похожий на дистиллированную воду. Запах озона усилился, к нему добавился ещё один — металлический, плюс несло органикой, напоминающей запах влажной земли.

И вот, наконец, тоннель распахнулся в огромную полость. Центральный зал. Здесь всё было иначе. Если на периферии Субстрат выглядел как захватчик — нечто чужеродное, заползающее в известняковые тоннели пещеры, — то здесь он был у себя дома. Это уже не был бетонный зал, покрытый серой массой. Это был орган, выросший внутри бетонного зала и использующий его как каркас.

Стены оказались полностью скрыты под многометровым слоем живой ткани — упругой, тёплой, пульсирующей. От них к центру зала тянулись сотни, если не тысячи, нитей разной толщины — от паутинно-тонких до канатов толщиной с человеческую ногу. Все они сходились к одной точке — той самой структуре, которую Горелов мысленно назвал "сердцем". Теперь, приблизившись, он мог рассмотреть её, насколько хватало света налобного фонаря и мерцания флоуресцирующих симбиотических бактерий.

Сердце Субстрата не было сердцем в анатомическом смысле. Это был сложный, многоуровневый орган, совмещающий несколько функций, которые у животных разделены между разными системами. Внешне он напоминал гигантский, метра три в диаметре пузырь из довольно толстой, полупрозрачной мембраны. Мембрана была не гладкой — она шла складками и рёбрами, увеличивающими площадь поверхности, и от неё исходило ровное, зеленоватое свечение, то самое, которое Горелов заметил ещё на подходе. Свечение пульсировало: ярче — тусклее — ярче — тусклее. Примерно восемьдесят циклов в минуту. От основания пузыря отходили толстые, до метра в диаметре, каналы, уходящие в пол. В них, видимая даже сквозь стенки, текла густая, тёмная масса — отработанную жидкость, несущую продукты метаболизма в нижние горизонты, где симбиотические бактерии переработают его снова. Верхняя часть пузыря была увенчана сложной короной из более тонких трубок, расходящихся веером к своду зала. Некоторые из них пульсировали, выбрасывая в атмосферу зала тот самый озон, который Горелов чувствовал с первого дня в городе. Другие, напротив, засасывали воздух и газы — метан, сероводород, углекислый газ, — которые служили сырьём для хемосинтеза.

Но самое интересное находилось внутри. Сквозь полупрозрачную мембрану Горелов разглядел ядро — плотное, тёмное образование, подвешенное в центре пузыря на перекрестье эластичных нитей. Ядро формой отдаленно напоминало человеческий мозг — те же извилины, вроде бы — полушария. Но мозг этот был раз в десять больше человеческого и светился собственным, серебристым светом, который пробивался сквозь складки мембраны.

— Это его мозг, — сообщил Костя то, о чем Горелов и так уже догадался. — Настоящий мозг. Не распределённая сеть, а центральный процессор. Здесь обрабатывается всё, что оно видит, слышит, чувствует. Здесь хранится память. Здесь живут и те, кого оно... Кого оно впитало. — Их сознания. Они там. Все девять. Или больше, если считать пропавших много лет назад. Вернее, уже не сознания — скорее информационные матрицы. Слепки личностей. Оно хранит их, как... как файлы на жёстком диске. Может "открыть" любое, поговорить с ним, показать ему сон. Но отпустить не может. Они стали частью его.

— Почему же не может?

— Потому что не понимает, что такое смерть.

Костя шагнул ближе к пузырю. Мембрана отозвалась на его приближение — пошла рябью, словно поверхность воды, в которую бросили камень.

— Оно бессмертно, Артём Викторович, — сказал он. — Вернее, думает, что бессмертно. Понимаете? Оно никогда не умирало. Оно не знает, что такое конец. Для него всё, что существует, существует вечно. Даже если тело разрушено — остаётся память. А память — это и есть жизнь. Так оно думает. Поэтому оно и держит их. Не из злобы. Из любви. Вернее, из того, что оно считает любовью.

Горелов молчал. Он смотрел на пульсирующее сердце-мозг и пытался осмыслить увиденное. Сорок лет. Сорок лет это создание росло в одиночестве и тьме, лишённое общения с себе подобными. Оно построило собственное тело — сложное, функциональное, по-своему совершенное. Оно создало систему кровообращения, нервную систему, органы чувств. Оно научилось копировать, препарировать, анализировать. И всё ради одной цели — понять. Понять тех, кто его создал и бросил. А поняв — удержать. Потому что отпускать оно не умело.

— Мы должны научить его, — сказал Горелов. — Не убить. Не запереть. Научить.

Научить чему?

— Наверное, прощанию.

— Прощанию? — Подрезов удивленно посмотрел на Горелова, но тот не стал пояснять эту свою мысль.

Он сделал шаг вперёд. Мембрана снова пошла рябью, ядро внутри вспыхнуло ярче, и по залу прокатилась глубокая, резонирующая вибрация. Субстрат проснулся.