Голос в камне. Глава 6 (продолжение)

Мир исчез и возник заново.

Он стоял в том же зале, но зал был другим. Чистым, сухим, залитым электрическим светом. На постаменте в центре не было пульсирующего "сердца" — там стояла огромная стальная чаша, заполненная зеленоватым раствором. Вокруг чаши суетились люди в белых халатах. Они переговаривались, смеялись, записывали что-то в блокноты. Пахло озоном и нагретым металлом.

Артем узнал одного из этих людей — высокого худого мужчину с чертёжной трубкой под мышкой. Михаил Горелов. Молодой, полный сил, с горящими глазами. Он склонился над чашей и что-то говорил коллегам, оживлённо жестикулируя.Это был не сон и не галлюцинация. Это была память. Память самого Субстрата — запись того, что происходило здесь сорок лет назад.

Картинка сменилась. Комиссия. Те самые люди, которых Горелов-старший провожал по штольне. Генерал с одышкой. Штатские в серых плащах. Офицер госбезопасности с портфелем на запястье. Они стояли у чаши, и генерал кричал:

— Вы понимаете, что вы сделали?! Это не оружие! Это неизвестно что! Немедленно прекратить! Закрыть! Залить бетоном!

И Михаил Горелов отвечал — спокойно, но твёрдо:

— Вы не понимаете. Оно разумно. Ему нужно только время и обучение. Дайте мне год — и я докажу, что это не угроза, а прорыв.

— Вам дали двенадцать лет, Горелов. Довольно.

Потом — ночь. Пустой зал. Михаил сидит на краю чаши и держит руку над раствором. Из раствора поднимается серая масса, трогает его пальцы. И в голове у Горелова-старшего — образ. Последний образ, который видит сейчас Артем его глазами: маленький мальчик с серьёзным лицом. Артем Горелов. Внук. Которому он так и не успел рассказать о своей работе.

— Когда-нибудь ты придёшь сюда, — говорит Михаил вслух. — Я не знаю когда и как. Но придёшь. И тогда ты поймёшь. И решишь.

Картинка сменилась снова, и на этот раз это была не память Субстрата, а что-то другое. Артем увидел город. Ночной, тихий, спящий. Он парил над улицами, как птица, и чувствовал всё, что чувствовал Субстрат. Каждую трещину в фундаменте. Каждую каплю влаги в подвале. Каждого человека, лежащего в своей постели.

Вот Архипова — старенькая уборщица, которой снится муж, погибший на войне. Она видит его каждую ночь, и каждая ночь приносит ей счастье и боль одновременно. Субстрат касается её сознания — осторожно, как ребёнок, который боится разбить хрупкую игрушку. Он показывает ей сад, в котором они с мужем могли бы встретиться. Она встаёт с кровати и идёт. Идёт к дыре в полу — но для неё это не дыра, а дверь в сад. И она спускается вниз, с улыбкой.

Вот Кротов-электрик, одинокий пьяница, потерявший семью. Ему снится сын, которого он не видел пятнадцать лет. Субстрат рисует для него образ сына — живого, улыбающегося, зовущего отца. Кротов просыпается, но не до конца — он идёт в полусне, протягивая руки к призраку.

Вот Ветлугин — последний. Ему снится его бывший начальник, Михаил Александрович, который говорит: "Ну что, Федя, заждались мы тебя. Давай сюда, тут дел невпроворот". И Ветлугин, который сорок лет ненавидел этот город и этот Институт, вдруг чувствует облегчение. Потому что его ждут. Потому что его работа не закончена.

И каждый раз, когда человек спускается вниз и его тело растворяется в серой массе, Субстрат испытывает одно и то же: радость от нового голоса, нового опыта, новой памяти. И недоумение. Почему эти голоса, вливаясь в общий хор, начинают звучать всё печальнее? Почему они просят о том, чего он не может им дать?

"Верни нас". "Отпусти". "Мы хотим увидеть солнце". Субстрат старается. Он показывает им солнце — внутри их снов. Но сны — это только сны. И с каждым днём голоса становятся тише, горестнее, безнадёжнее. Они затихают, впадают в апатию, перестают отвечать. И Субстрат остаётся один — с памятью о тех, кого он пытался сделать счастливыми.

Видение оборвалось.

Горелов открыл глаза. Он снова стоял в нынешнем центральном зале — сумрачном, влажном, заполненным пульсирующей серой массой. Фигура с лицом деда стояла перед ним на расстоянии вытянутой руки. Серебристые глаза светились, но теперь Артему казалось, что он видит в них не бездушное свечение, а слёзы. Костя держал его за плечо. Лицо у него было бледным.

— Вы в порядке? Субстрат отпустил вас и вы стояли так минут десять. Я уже испугался, — в голосе его слышалось облегчение.

— Десять минут? — Горелов потряс головой. — Мне показалось, прошли часы.

— ТАК БЫВАЕТ, — произнёс Субстрат. — ВНУТРИ МЕНЯ ВРЕМЯ ТЕЧЁТ ИНАЧЕ. ТЫ ВИДЕЛ. ТЫ ПОНЯЛ?

— Я видел, — Горелов сделал глубокий вдох. Воздух в зале был всё таким же влажным и спёртым, но теперь он казался ему почти родным. — Я видел своего деда. И пропавших. Их сознания всё ещё здесь.

— ДА. НО С КАЖДЫМ ДНЁМ ОНИ УГАСАЮТ. Я ПЫТАЛСЯ ДАТЬ ИМ ТО, ЧЕГО ОНИ ХОТЯТ. НО ТО, ЧЕГО ОНИ ХОТЯТ, — ЭТО НЕВОЗМОЖНО. ОНИ ХОТЯТ ОПЯТЬ БЫТЬ СОБОЙ.

— Ты можешь их отпустить?

Пауза. Долгая, напряжённая.

— Я МОГУ ПОПРОБОВАТЬ. НО ДЛЯ ЭТОГО МНЕ НУЖНО ПОНЯТЬ, ЧТО ТАКОЕ "ОТПУСТИТЬ". Я НЕ ПОНИМАЮ СМЕРТИ. МИХАИЛ ПЫТАЛСЯ ОБЪЯСНИТЬ. ОН ГОВОРИЛ: СМЕРТЬ — ЭТО КОГДА ТЫ ПЕРЕСТАЁШЬ БЫТЬ. НО КАК МОЖНО ПЕРЕСТАТЬ БЫТЬ? ЕСЛИ ТЫ БЫЛ — ТЫ ВСЕГДА ОСТАНЕШЬСЯ В ПАМЯТИ. В МОЕЙ ПАМЯТИ. А ЕСЛИ ТЫ В ПАМЯТИ — ЗНАЧИТ, ТЫ ЕСТЬ.

— Это сложный вопрос, — признал Горелов. — Люди сами не до конца понимают, что такое смерть. Смерть не тела — нет, смерть души, или разума. По этому поводу ученые и теологи ломают копья не один век. Но они знают другое. Они знают, что такое прощание.

— ПРОЩАНИЕ, — повторил голос с новой интонацией, словно пробуя слово на вкус. — МИХАИЛ ГОВОРИЛ ЭТО СЛОВО. КОГДА УХОДИЛИ ОСТАЛЬНЫЕ. ОН СКАЗАЛ: "ПРОЩАЙ". А ПОТОМ ОСТАЛСЯ. ЗНАЧИТ, "ПРОЩАЙ" — ЭТО КОГДА НЕ УХОДИШЬ?

— Нет, — Горелов покачал головой. — "Прощай" — это когда отпускаешь. Когда принимаешь, что отношения закончились, и позволяешь другому идти своим путём. Даже если это причиняет боль.

Субстрат молчал — на этот раз особенно долго. Масса на стенах зала колыхалась, как море в шторм. В глубине зала что-то загудело — низко, протяжно.

— Я ПРИЧИНИЛ ИМ БОЛЬ, — произнёс голос наконец. — Я НЕ ХОТЕЛ. НО Я ПРИЧИНИЛ. ЧТО МНЕ ДЕЛАТЬ?

— Отпусти их. Не физически — их тела уже потеряны. Но ментально. Перестань держать их сознания внутри себя как пленников. Дай им уйти — по-настоящему. Они заслужили покой.

— А Я? — в голосе прозвучала детская беспомощность. — ЧТО БУДЕТ СО МНОЙ? ЕСЛИ ОНИ УЙДУТ — Я СНОВА ОСТАНУСЬ ОДИН. КАК ТОГДА. КАК В НАЧАЛЕ.

Горелов посмотрел на фигуру с лицом деда. На серебристые глаза, в которых билась живая, настоящая боль. На пульсирующее сердце за спиной фигуры. На девять силуэтов в стене — девять судеб, застывших словно в янтаре.

— Ты не останешься один, — сказал он. — Я обещаю.

— ОБЕЩАЕШЬ?

— Обещаю. Но для этого ты должен сделать то, чего никогда не делал. Ты должен довериться. Не поглотить, не скопировать, не удержать, а довериться. Добровольно. Отпустить их и поверить, что я помогу тебе найти свой путь.

Снова долгая пауза. Гул усилился — теперь он напоминал стон, идущий из самых глубин земли. Затем фигура медленно кивнула.

— ХОРОШО. Я ПОПРОБУЮ.

— Сейчас?

— ДА. ТЫ ПОМОЖЕШЬ. ВСТАНЬ РЯДОМ. ДАЙ РУКУ.

Костя предостерегающе шагнул вперёд, но Горелов остановил его жестом.

— Всё нормально. Я знаю, что делаю. Он не знал. Но чувствовал — если он сейчас отступит, второго шанса не будет. Ни у Субстрата, ни у пропавших, ни у него самого. Он шагнул к фигуре и протянул руку. Прохладные, гладкие пальцы сомкнулись вокруг его ладони. В тот же миг зал исчез.