|
↓ Содержание ↓
↑ Свернуть ↑
|
Глава 8
Утро в Приозерске встретило Горелова странной тишиной. Не той, к которой он привык за пять дней — глухой, больничной, — а другой. Напряжённой. Словно воздух застыл в ожидании чего-то. Он стоял у окна в своём номере, допивая остывший чай, и смотрел на пустую площадь. В голове прокручивал предстоящий разговор с начальством. Рапорт был готов. В нём — ни слова о Субстрате. Только геология, карст, несчастный случай. Ложь, но необходимая.
И в этот момент тишину разорвал гул моторов. Сначала Горелов подумал, что ему показалось. Но звук нарастал — тяжёлый, уверенный. Из-за поворота, со стороны трассы, выползла колонна. "Уралы" с высокими бортами, бронетранспортёр, несколько тентованных "Газелей". Техника шла по главной улице, не обращая внимания на выбоины и трещины в асфальте. За ней — автобусы. Пустые, с затемнёнными стёклами.
Горелов поставил кружку. Рука дрогнула.
— Саша? — он схватил рацию, которую оставил ему Кузнецов. — Ты видишь?
Сквозь шипение пробился голос лейтенанта — растерянный, сбивчивый:
— Вижу, товарищ майор. Они у института остановились. Из машин люди в форме. С оружием. И ещё какие-то ящики выгружают. Большие.
— Не подходи к ним. — Горелов уже натягивал куртку. — Сиди в отделении. Я сам разберусь.
Он выскочил из гостиницы, когда первая группа военных уже входила в вестибюль. Пятеро. В бронежилетах, с автоматами, но не нацеленными — пока. Впереди высокий мужчина в штатском, с гладко зачёсанными волосами с проседью и усталым, но цепким взглядом.
— Горелов? — спросил он без приветствия. — Артём Викторович?
— Кто вы? — Горелов остановился на лестнице, преграждая путь.
Мужчина показал удостоверение. ФСБ. Полковник. Фамилия Горелов не запомнил — она почему-то она вылетела из головы сразу.
— Мы можем поговорить в вашем номере? — полковник говорил спокойно, даже вежливо. — Или предпочтёте в кабинете администрации?
Горелов перевёл дыхание.
— В номере.
Они поднялись на второй этаж. Полковник вошёл первым, жестом приказав охране остаться за дверью. В номере он не стал садиться — подошёл к окну, посмотрел на площадь, на колонну техники у института.
— Скажу сразу, Горелов: мы знаем про Субстрат. Сорок лет он числился в архивах как "объект 44-Г". После закрытия института его должны были уничтожить, но исполнители, как в те времена часто водилось, напортачили, не давели дело до конца. — Полковник повернулся. — Четыре дня назад в Москве был вскрыт архив, относящийся к эксперименту. Там оказались детальные протоколы. Поэтому я здесь.
Горелов сел на кровать. Руки дрожали и он спрятал их в карманы.
— Значит, вы знаете, что Субстрат разумен.
— Знаю. Вернее, догадываюсь. Четких указаний на это в протоколах нет. Есть частное мнение вашего деда.
— Вы и это раскопали?
— Вы забыли какую службу я представляю? И это тоже, само собой.
— Тогда вы должны знать, что он не агрессивен.
— Не агрессивен? — полковник усмехнулся. — Артём Викторович, за два месяца он поглотил девять человек. При этом он создал монстров, которые пугали население до смерти.
— Он не убивал. Он звал. И люди шли сами, потому что он давал им то, чего они хотели.
— Иллюзию счастья? Об этом нам доложили местные агенты. Иллюзия, за которую они заплатили собственными телами и сознанием. В итоге — жизнями. Кого вы тут на днях хоронили? — Полковник шагнул ближе. — Вы слышите себя? Это оправдание. Что будет, когда он поймёт, что людей на поверхности больше, чем в его пещерах? Что будет, когда он решит, что может дать счастье всем? Он выйдет на поверхность — не через копии, не через аватары, а сам. И тогда нам придётся бороться с существом, которое уже поглотило девятерых и продолжает расти.
— Он не выйдет. Ему нужна влажная среда, отсутствие ультрафиолета, давление...
— Он адаптируется. Как адаптировался за сорок лет — от аморфной субстанции до коллективного разума. Вы сами это видели. Вы говорили, что он учится. А теперь представьте, чему он научится за следующие сорок лет.
Горелов замолчал. В словах полковника была логика. Страшная логика. Страшная для Субстрата и для него — Горелова. И он понял, что убедить этого человека ему не удастся — он уже все взвесил и решил. Вернее, решили те, кто повыше рангом. И понимая это, он, все же, сказал:
— Вы не имеете права. Он — живое существо. Разумное. А вы собираетесь его убить.
— Я собираюсь предотвратить угрозу национальной безопасности. А, может, и угрозу всему миру. — Полковник достал рацию. — Операция "Чистка". Начинайте закладку зарядов.
— Нет! — Горелов вскочил. — Вы не понимаете! Он не опасен! Он просто хочет контакта! Если вы дадите ему время, мы сможем...
Он рванул вперёд, пытаясь выхватить рацию из рук полковника. Тот ловко уклонился, ударил Артема в солнечное сплетение. Горелова согнуло. Дверь распахнулась, двое крепких парней в камуфляже влетели в номер, схватили его за руки, заломили их за спину.
— Артём Викторович, — полковник спокойно убрал рацию в карман, — вы обвиняетесь в сокрытии информации особой государственной важности и воспрепятствовании законным действиям должностных лиц. Вас отвезут в Москву, для дальнейшего разбирательства.
— Я должен быть там! — Горелов вырывался, но держали его крепко. — Я обещал ему! Вы не имеете права!
— Слово "обещал" — для людей. Не для биологических объектов. — Полковник кивнул охране. — Уведите.
Его выволокли из номера, втащили вниз по лестнице. В вестибюле стоял Кузнецов — бледный, с перекошенным от ужаса лицом.
— Товарищ майор! — крикнул он, но охранники оттеснили его.
— Саша, — выдохнул Горелов, уже на крыльце, — найди Костю. Скажи ему...
Что сказать? Он сам не знал. Что всё кончено? Что они проиграли? Что Субстрат умрёт, а вместе с ним и часть деда, умрет и надежда на контакт? Он замолчал.
Кузнецов кивнул. В глазах его блеснули слёзы — и тут же исчезли. Лейтенант взял себя в руки.
— Я найду его, товарищ майор.
Горелова запихнули в "Уазик" с затемнёнными стёклами. На заднее сидение. Рядом сели двое охранников. Машина тронулась, покачиваясь на ухабах. Он видел, как за окном мелькают пустые улицы, брошенные дома, редкие фигуры жителей, которых грузили в автобусы. Многие несли упакованные в тюки вещи. Эвакуация. Они знали? Или догадывались?
Он откинулся на спинку сидения и закрыл глаза.
Грохот Горелов услышал через час. Может, через два — он потерял счёт времени. Сначала — глухой, далёкий гул, похожий на раскат грома. Затем — более сильный, от которого дрогнула земля. Охранники напряглись, но ничего не сказали. Горелов повернулся к окну. В зеркало заднего вида он увидел, как над горизонтом, там, где остался Приозерск, взметнулся огненный столб. Пламя поднималось к небу, превращаясь в клубы чёрного дыма закрывающего небо. Он смотрел на это зарево, и в голове звучали слова деда: "Когда-нибудь ты придёшь сюда. И тогда ты поймёшь. И решишь."
Он решил. Но проиграл.
Потом была Москва. Кабинет. Допрос. Следователи, которые задавали одни и те же вопросы: "Вы знали о существовании объекта? Вы вступали с ним в контакт? Угрожал ли он вам?" Горелов отвечал односложно. Он не запирался, но и не давал показаний. Ему стало все равно.
Следствие было быстрым. Статья. Психиатрическая экспертиза, которая не оставляла сомнений: "острое реактивное состояние, вызванное экстремальными условиями, частичная потеря критического мышления, бредоподобные видения". Вердикт: принудительное лечение.
Эпилог
Ведомственная лечебница находилась за МКАДом, в здании старинной постройки с высоким забором и колючей проволокой. Палаты на двоих. Серые стены, решётки на окнах, обязательный распорядок и уколы. Горелов попал сюда через месяц после взрыва. Его соседом по палате оказался Костя Подрезов.
Они встретились, как старые друзья, без лишних слов. Костя был бледнее обычного, глаза запали, и шрам на груди больше не пульсировал — он превратился в обычную вмятину на коже, словно Субстрат, умирая, забрал с собой и частицу Кости.
— Я пытался помешать им, — сказал он в первый же вечер. — Залез в штольню, хотел закрыть гермодверь. А они меня просто вытащили и скрутили. Я слышал их разговоры: они заложили термобарические заряды в трёх уровнях. Взорвали всё.
— Ты слышал его? — спросил Горелов.
Костя покачал головой:
— Нет. Я услышал только взрыв. А потом — тишину. Такую, какой никогда не было. — Он помолчал. — Я его больше не чувствую.
Они жили в лечебнице уже несколько месяцев. Разговаривали по ночам, когда дежурные смотрели телевизор, или спали. Но однажды ночью всё изменилось. Горелов проснулся от знакомого ощущения. Сначала он не понял, что его разбудило — просто сердце забилось чаще, и по коже пробежал холодок. А потом он услышал. Пульс. Глубокий, далёкий, как эхо подземного сердца.
Тук-тук... тук-тук... тук-тук...
Он сел на кровати. Сердце засбоило, но потом забилось уже в унисон с этим ритмом. На соседней койке заворочался Костя. Он тоже проснулся — Горелов увидел его глаза в тусклом свете ночника. Они были широко открыты, в них — удивление и надежда. Спросить вслух он не решился — вдруг их разговоры прослушивали. Но он спросил взглядом: "Ты тоже?" Костя смотрел на него долго, молча. Потом медленно, едва заметно, прикрыл глаза. И когда он открыл их снова — в них блестели слёзы.
Горелов выдохнул. Медленно лёг на спину, глядя в потолок. Пульс внутри него бился ровно, уверенно. Не громко, не требовательно. Просто — "я здесь, я жду, я надеюсь". Он улыбнулся в темноте. Подрезов, лежащий на соседней койке, кажется, тоже улыбнулся, а потом Горелов слышал его тихий, прерывистый вдох.
Он выжил, думал Артем. Где-то там, под руинами, в карстовых пустотах, он ждёт. Он учится. Он помнит моё обещание. И он знает, что я его не забыл. Пульс бился. Тихо. Настойчиво. Как напоминание: конец — это не всегда конец. Иногда это просто начало нового ожидания.
|
↓ Содержание ↓
↑ Свернуть ↑
|
