|
↓ Содержание ↓
↑ Свернуть ↑
|
Ссылка на обновление
Глава первая
Та ночь мучительно долго бредила меблированной комнатой, в которой не было ничего твёрдого, потому что из-за постоянно открытой двери с единственной свечи то и дело испуганно рвался трепетный мотылёк пламени. Пугливый полумрак — и тени шарахаются по стенам... И кажется, это никогда не закончится.
То ли спишь. То ли видишь реальность, но в болезненном кошмаре... То ли стоишь. То ли качаешься — вместе с неуверенным замкнутым пространством.
Лиза не знала, что такое может быть.
Нет, за всю шестилетнюю жизнь супругой беспечного прапорщика в отставке испытать пришлось многое. Но эта ночь...
Она вернулась ближе к полуночи из ресторации, где домывала посуду в кухне нижнего зала. Привычно. Потому что по средам бегала именно в эту ресторацию. Пришла, чтобы рухнуть в постель, которой брезговала до тошноты, но сменить которую не хватало денег. Рухнуть — с хмурой мыслью о том, что завтра надо с утра подняться на третий этаж, к хозяйке дома, и заплатить за дальнейшее проживание. И останутся копейки от ночной выручки, а на них надо купить... Она перешагнула порог комнаты и остановилась.
На стуле, взгромоздив на него своё рыхлое старческое тело (не сломала бы стул-то! За сломанный платить придётся!), сидела свекровь. Словно гора, вершимая толстой из-за платка головой. В чёрном.
— Сыночка-а... — прошипела она и поднесла к сухим злым глазкам огромный носовой платок. Глазки впялились в Лизу. — Не доглядела моего мальчика-а...
В комнате супружеская кровать, стол и два стула. Шкафа нет. На стене крючки для одежды и для сумочки (стёртая от старости кожа) — в той последние два артефакта, истощённых до последнего уровня... В углу приткнулся корявый столик с пустой керосинкой, к которой жались чайник и две кастрюльки. Сбоку — рукомойник, в раковине его сиротливо прятались две тарелки и чашки, выбросить бы которые, но...
Свекровь сидела в центре комнаты. Лиза ещё до её слов, не понимая — о чём она, обозлилась на неё до слёз: сидит тут, когда хочется упасть и уснуть!
Обошла эту ноющую гору, которая выдавливала из себя этот ной. Встала перед кроватью.
Сегодня не поспать... Только эта одна мысль царапала ей висок. Сегодня не...
На кровати лежало... Это не муж. Это...
— Дорогу перебегал, пьяненький, — гнусаво всхлипнула свекровь. — Колесом его... перешибло... пролётка — говорят...
И первое, что подумалось... Гад... Нашёл деньги на выпивку...
Не глядя, прекрасно помня, где что, поплелась к углу и грохнулась на второй стул, головой, плечом прислонилась к стене — и с тошнотой от скорости, на которой упала в сон, уснула.
Выспаться не дали.
Несмотря на бредовый сон, спала Лиза чутко. И уж когда почувствовала чьи-то холодные пальцы на своём подбородке, попыталась распахнуть ресницы. Не пожелали. Потёрла глаза кулачком, с трудом разлепила. И узрела перед собой женщину в чёрном. Не свекровь — это поняла сразу. Свекровь — с претензией бубнящая гора. А эта... первое, что увидела, тончайшая талия.
С трудом подняла глаза... Сначала решила — сон продолжается. Таких дам только во сне и видеть — уж точно не в меблированной комнате. Нечто утончённое, холодное... А пахнет хорошо... Лиза то ли прошелестела стон, то ли выдохнула, учуяв призрачный аромат духов, которые ей так нравились. Когда-то. До замужества. Мама иногда покупала. Этот, который сейчас на кровати, — ни разу не купил. Раз попросила — больше не думала.
— Похожа?.. — где-то в стороне, подобострастно и жирно, словно набив рот чем-то вязким, прошамкала свекровь, которую Лиза не видела — загораживали, но по голосу узнала сразу.
— Худая очень уж... И, если б за собой следила...
Подбородок ей опустили и приподняли руку — наверное, рассмотреть кольца и браслеты... Лиза вяло попыталась отдёрнуть. Услышала глубокий вздох.
Снова услышала эхом те слова: "...если б за собой следила"
В горле Лизы началось странное судорожное движение. Мелкое. Как будто хихикать хочется. "Если б за собой следила"?! Эта вот ароматная дамочка считает, что в нищих меблированных комнатах живут женщины, которые могут себе позволить следить за собой?! Она постепенно приходила в себя, несмотря на всё тот же болезненно жёлтый свет в комнате. И приходила с неожиданными мыслями, из-за чего раздражение росло: ну, дайте же заняться собственным будущим!
Муж умер... Лиза оглянулась на кровать. Тело, пока она плавала в бредовом кошмаре, уже унесли. На что — только выдох облегчения: хоть этим заниматься не надо!
И, значит, деньги... Деньги, которые она сегодня утром собиралась отнести хозяйке комнаты, можно оставить у себя... Нет, половину оставить, а половину отдать, потому что теперь в комнате будет жить одна она!.. Стороной Лиза понимала, что жестока. Но шесть лет рядом с мужем... Она сглотнула: сегодня она поест! Потому что...
— Как твоя фамилия до замужества? — Лицо неизвестной дамочки внезапно возникло снизу — та присела на корточки, заглядывая в полуоткрытые глаза Лизы.
— Романова, — машинально ответила она, почти не видя настырной посетительницы, потому что перед глазами явилась фантомная тарелка с чем-то сытным и дымящимся от подогрева. Она ещё не знала, что там, в тарелке, но...
— А полное имя?
— Елизавета Николаевна.
— Царственное имя...
Тишина, в которой Лиза явственно ощутила горячий запах картошки с мясом. Нет, на такую тарелку денег не хватит, но ведь можно... помечтать?! Небось у соседей...
Глаза закрывались от усталости, но на странное движение Лиза резко открыла их: что-то взметнулось прямо перед нею — что-то жёсткое и твёрдое посреди тех кошмаров, которые снова плыли вокруг неё... Слабо улыбнулась. Женщина, сидевшая перед ней на корточках, встала.
Долго Лиза не могла держать глаза, глядя наверх. Медленно опустила, досадуя, что её никак не оставят в покое, чтобы она могла отдохнуть. Взгляд опустился на руки дамочки. Несмотря на длинные рукава, видно было, что у неё аристократически узкие ладони, тонкие длинные пальцы, сплошь унизанные... Лиза снова очнулась почти до понимания реалий происходящего: таких сильнейших магических артефактов она давно не видела — тех, что прятались под маскирующей дымкой обычных женских безделушек: колец, перстней и браслетов!
— Я забираю её, — негромко заявила неизвестная, и Лиза сморщилась, чуть не захныкав от слабости: "Зачем?! Куда?! Дайте же мне поспать и отдохнуть!"
— Вы... уверены, барыня? — с отчётливым сомнением произнесла-прошамкала свекровь. — А если...
— В её пространстве есть несколько знаков, говорящих о том, что она в самом деле принадлежит моему роду, — тихонько, задумчиво отозвалась та. — Дальняя ветвь. Вы говорили, её родители умерли?
— Да... Как замуж за моего сыночка вышла, года через два оставили её нам... на нашу шею! — неожиданно выплюнула свекровь последние слова.
"А я до сих пор думала, что это ты мне своего сына на мою шею закинула..."
— Вставай! — велела незнакомка и свой приказ подтвердила тем, что жёстко взялась за ворот Лизиного платья.
— Муж... — прошептала Лиза, цепляясь за последний факт реальности, прежде чем поддаться напору странной дамочки.
— Нужен он тебе... — пренебрежительно ответила та, держа её и поправляя положение, при котором Лиза с трудом стояла.
— Барынька, а мне денежек не забыли? — вкрадчиво напомнила о себе свекровь. — Вы ж через меня нашли её...
Нашли?..
Потом был провал в памяти. Заснула прямо на ходу, благо была ведомой за руку — и за всё тот же ворот платья, потому что ноги заплетались.
Провал оказался кратковременным. Очнулась, когда её впихнули в карету. Больно шлёпнулась на широкую скамью — ладно хоть, та с подкладом и кожаным покрытием. От небольшой боли очнулась-таки, захлопала было глазами вокруг. Но ей сунули в руки единственное имущество: и как только догадались захватить? А именно — личную сумку с теми же артефактами, которые использованы до последней капли силы. Мало того... В сумочке нашлись и те ослабевшие сторожевые артефакты, которыми Лиза огораживала "свою" комнатушку от чужого вторжения. В таком квартале, с нищими домами в наём, артефакты ценились, но, когда их постоянно используешь, уходят огромные силы. Здешние обитатели безденежные, взять силы неоткуда, а многим хочется сил со стороны — и лучше на дармовщинку... Да и Лиза отказывать не умела. Вот и шли к ней, вкрадывались в её комнату, ловили в коридоре и на улице, плакали — на коленях стоя и хватая за руки: "Лизонька, милая, ты же знаешь, у меня дети больные! Хоть за копеечку, Христа ради, Лизонька! А то и потом отдам... Видишь ведь — руки опускаются, сил не осталось, да и откуда их взять?! Смилостивись, добрая душа!.. Ангел наш светлый, пощади..." И щадила. Всех. О себе только забывала.
Потому и пришлось идти на работу для последних нищих, что там ту же копеечку давали, но крепкую и сразу...
...Поняла пока только одно: внутри кареты тепло. Пока неизвестная благодетельница устраивалась поудобнее на сиденье напротив, Лиза привалилась к стене и скорчилась, удерживая то самое тепло и прижимая к себе сумочку. Её не будили, не тревожили. В глубочайшем сне лишь раз почуяла, что на плечи легло что-то мягкое, весомое и тёплое-тёплое (кажется, шаль?), и с благодарностью снова уплыла в сны...
Разве что разок потрясли за плечи.
— Романова, глаза открой!
Могли бы и не говорить о глазах. Нос вздрогнул, когда учуял те самые сытные запахи, о которых она мечтала с тех пор, как поняла, что заработанные гроши не надо будет делить на двоих... Ела она, задыхаясь и прекрасно понимая, что не ест, а пожирает предложенную пищу не в силах остановиться: какое-то мясо в подливе и какие-то овощи. Даже застонала разок, когда вцепилась в большой бокал и чуть не захлебнулась, сообразив, что ей дали отличное вино. Тысячи лет не пила ничего слаще... Потом ей сунули салфетки, и Лиза не сразу догадалась, что ими надо бы хоть чуточку привести себя в порядок. Но по тому, как ей оттирали грязь с лица, дошло, и она забрала салфетки. Правда, движения становились всё медленнее и медленнее... Рука вскоре съехала на колени. Пальцы размякли, и салфетка спланировала на скамью... Она ещё в полусне мельком решила, что её опять разбудят, но...
На каком-то постоялом дворе, когда только въехали, она немного "вернулась" и принялась было думать о том, почему она так покорно дала руководить собою и... своей судьбой. Но все мысли ушли, после того как в нумера принесли горячую воду, в которой прислуга — по впечатлениям яростно — отмыла её так, будто сдирала древесную кору, а не грязь, а потом она снова спала крепко-крепко, как в детстве. А утром ей помогли переодеться в чужую и чистую одежду, принесли завтрак на двоих.
За завтраком незнакомка села напротив и кивнула.
— Меня зовут Елизавета Николаевна Романова.
Лиза так оторопела, что забыла о постоянном голоде.
Впервые она всмотрелась в это лицо по-настоящему. Лицо тонкое, не то что у неё — серая кожа на скулах обвисла. Глазастая. У неё-то самой тусклые глаза ввалились, как у последней нищенки. Носик у той, может, и по роду, как та и сказала, прямой да тоненький, да только у самой Лизы не нос, а так — косточка, с перетянутой кожей... И нежные губы — аж прозрачной малиной сияют... В памяти слабо всплыло из первых реплик: нашего рода? Кажется, дамочка так сказала в первый день... знакомства? Что-то Лиза не могла поверить, что она сама и эта аристократка... родственники.
— Ешь, — велела... эта Романова. — Потом поговорим.
На этот раз Лиза справилась. Пожирать не стала. Потихоньку возвращались воспоминания из пансиона, как вести себя с... (она чуть не хихикнула в бокал с вином) с ровней... Посматривая исподтишка на то, как медлительно, задумываясь, завтракает аристократка напротив (по-другому её не назвать), она и сама старалась удержаться в рамках приличий за столом.
Когда посуду унесли и принесли десерт, "эта" Романова встала, глядя на Лизу так властно, что и она последовала её примеру.
— Подойди сюда, — приказала та, и Лиза встала перед зеркалом, где они обе отразились в полный рост.
И открыла рот. Обе в тёмных платьях в пол, обе с одинаковыми причёсками — разве что у Лизы волосы не настолько ухоженные... Они и правда похожи?.. Лиза чуть улыбнулась: если бы отъесться побольше.
Глядя ей, зеркальной, в глаза, "эта" Романова сухо сказала:
— Я суеверна. Когда в картах появилась ты, я поняла, что ты моя судьба.
Лиза похлопала глазами, но промолчала, решив, что далее будут подробности. Лишь удивилась, но — себе, что так легко плывёт по течению, подчиняясь повелениям чужой аристократки — по сути-то... С другой стороны, как не плыть там, где тихо, чисто, тепло и дают покушать? И ничего не требуют, не орут, не рвут душу... Но пообещала себе быть осторожнее и уточнять у "этой" Романовой всё, что покажется неясным. Последнее подсказало, что Лиза возвращается к себе — той, может, и несчастной, но упрямой, которая сумела выживать в меблированной комнате и на страшных городских улицах.
Днём — снова дорога. На этот раз — чугунка. В течение двух дней две дамы из поезда выходили прогуляться на длинных остановках, заглядывали в дамские лавки, чтобы у Лизы появился свой багаж... Постепенно она начала чувствовать насторожённость, но... Вечером в купе принесли ужин, и "эта" Романова наконец соизволила объясниться.
Устроившись за столиком, "эта" Романова начала:
— Понимаю, что всё сказанное мной почудится тебе слишком авантюрным. Если ты откажешься помочь мне, я пойму и помогу устроиться в этой жизни так, чтобы не попасть снова в меблированные комнаты. В конце концов, мы родственники. Хоть весьма дальние.
— И что от меня требуется? — нерешительно спросила Лиза.
— Мы с тобой похожи. Вокруг тебя магическая основа моего рода. Нашего рода. Обоих уходящих родов. Разница в возрасте небольшая: ты на три года младше меня. Лиза, я замужем. Брак договорной. Я должна была родить мужу наследника. Однако... — "Эта" Романова повела мрачными глазищами уставиться на окно, за которым проплывали леса и деревни. — Однако есть несколько обстоятельств, которые вынуждают меня поступить подобно... — она помолчала, а потом пожала плечами. — Подобно аферистке. Я не люблю мужа. Он ненавидит меня. Наш союз — это мучение для нас обоих. Но мы не можем разрубить этот ужасающий узел, связавший нас. Единственное... Я не могу выполнить условие нашего брака. И он знает это, но условия брака... — Она покачала головой. Резко взглянула на Лизу: — Я хочу, чтобы ты заменила меня.
Лизу передёрнуло от внезапного высказывания "этой" Романовой и того, что за ним увиделось в воображении.
— Что...
— Не беспокойся, Лиза, — равнодушно восприняла её ошеломление женщина. — Есть ещё одна особенность того, что я предлагаю тебе. Две недели назад мы с мужем поссорились так, что он возненавидел меня. Настолько, что готов отказаться от меня до конца условленного в договоре срока. Готов выгнать меня в моё старое поместье.
Запутавшись вконец, Лиза опустила взгляд на ужин, а потом снова устремила глаза на "эту" Романову:
— А можно... более подробно? О том, что требуется от меня?
— Всё просто, — кивнула, принимая её просьбу, женщина. — Ты всего раз встречаешься с моим мужем, чтобы он закончил ссору со мной и отправил тебя в моё старое поместье. Это поместье моё — подарок тебе. Официальные бумаги, по которым ты являешься единственной и полновластной хозяйкой поместья, я уже подготовила. Ещё через полгода договорной брак, по условиям, будет аннулирован за неисполнением самого договора. Ты останешься хозяйкой в поместье. И тогда... Хочешь — останешься в поместье отшельницей. Хочешь — продашь его и... Далее — что придумаешь ты.
— А... вы?
— Я уезжаю за границу. Растворюсь там под другим именем. Итак, Лиза, у тебя есть несколько дней отдыха на следующем постоялом дворе, чтобы принять или не принять моё предложение. Думай.
Хотела думать. Но... нынешние, сиюминутные обстоятельства были настолько чудесными, что думать не получалось. Хотелось нежиться в неожиданном комфорте... Правда, пару раз будто просыпалась от райского сна, и становилось тревожно. Для Лизы эта тревога находила выход лишь в одном. Она робко отпрашивалась у своей благодетельницы чуть-чуть погулять неподалёку от постоялого двора. А когда она понимала, что из окна их комнаты "эта" Романова её уже не заметит (хотя что уж той наблюдать-то?), Лиза спешила к лавкам, среди которых нашла две специализированные для магов. Деньги, выданные благодетельницей на конфекты, она побаивалась тратить. Но оставались свои — те, что заработала в последнюю ночь перед отъездом: "эта" Романова заплатила за похороны её мужа, не требуя с Лизы ни копейки. Так что новоиспечённая вдова входила в лавку и сразу называла магические накопители, поскольку копить силы в магических артефактах — это единственная её серьёзная способность, не считая бытовых, не слишком востребованных... Деньги, конечно, закончились быстро, потому что Лиза примеривалась к самым сильным накопителям. Но в конце третьего дня молодая женщина чувствовала себя гораздо увереннее. Тем более на прогулки и "эта" Романова выдавала немного денег, так что в новой сумочке Лизы спряталась пара книг по магии, заинтересовавшие её.
Через день, снова в поезде, Лиза несмело спросила:
— А почему вы поссорились с мужем? Только из-за договора?
Та пожала плечами:
— Я ненавижу его за то, что меня не спросили, хочу ли я этот брак. А он изображал из себя рыцаря и требовал исполнения супружеских обязанностей. И это не только постель! Это выход на балы, на различные светские мероприятия! Ненавижу! Потому что там надо изображать послушную жену! Я притворяться не умею!
После этого ответа Лиза вышла из купе в коридор, где долго стояла, наблюдая за убегающими назад картинами леса, полей, речек... И вспоминала: какой женой быть — ей никто не говорил, разве что мама просила быть... ну, если не покорной, то...
Лиза часто спотыкалась об это "но". А перепрыгивая его, думала о том, как муж с первых дней показал себя человеком, который никогда не думал о будущем. Кутил так, что удивлялся на следующий день собственным пустым карманам. Как легко залезал в её сумочку и потрошил её, чтобы найти хоть что-то на продажу. А военная пенсия... Она вздохнула. Пенсия, рассчитанная на месяц экономного проживания, улетала в два-три дня. В последний-то год женой кутилы Лиза поборола стыд и сама научилась таскать у него из кошелька гроши, пока он валяется пьяным, и прятать их на самый голодный день.
От мути меблированной комнаты она отошла быстро. Мечтательность той, что выходила замуж, пропала давно, так что голова стала ясной, а решения взвешенными — иной раз она думала: это потому, что её научила жизнь в нищем квартале... Дней в поездке хватило, чтобы вернулись светские привычки барышни из сельской местности, а потом, после наблюдения за "этой" Романовой, она переняла и её жесты, и манеру говорить. Что — что, а училась быстро... Через два дня Лиза задала только один вопрос:
— А документы на поместье и правда будут?
И "эта" Романова щёлкнула замочком ридикюля, вынула бумаги и кивнула:
— Вот бумаги! Имени менять не приходится! Главное — теперь они в твоих руках!
Вечером она подробно рассказала о том, что нужно сделать, чтобы довести мужа до точки кипения. Чтобы он выгнал жену в личное поместье.
И показала медальон с его портретом. Вглядевшись, Лиза поёжилась: как воспримет этот жёсткий мужчина слова, которые должны привести её к окончательному скандалу и разрыву с ним?!
Потом Лиза долго думала, что она ни разу не спросила: почему "эта" Романова уверена, что муж не отличит Лизу от жены? Откуда такая... даже не уверенность, а самоуверенность?
Но эта самоуверенность выразилась в совершенно невероятном повороте, которого не ожидала даже "эта" Романова!
Подъехавшую к крыльцу богатого дома карету окружили слуги. Когда Лиза высунулась из кареты (сердце билось оглушительно!), ей немедленно велели сесть назад, а спустя минуты с широкой лестницы сбежал крепкий слуга, который вручил ей распоряжение "мужа", отсылавшее её в личное поместье... Карета "этой" Романовой, прятавшаяся в версте от поместья мужа, присоединилась к отъезжавшей карете Лизы. Обе остановились на пустынном перекрёстке. Пока Лиза, всё ещё не привыкшая к пышному платью, путаясь в юбках, выходила из кареты, "эта" Романова нетерпеливо спрыгнула с каретной лесенки и помчалась ей навстречу.
— Что произошло?! Почему ты так быстро?!
— Ваш муж даже не вышел встретить меня! — с глубоким изумлением ответила Лиза и протянула ей распоряжение. — Его слуги вытащили из дома всё ваше добро! Мешки и сундуки с вещами они сунули в багажник кареты!
"Эта" Романова быстро прочитала краткую записку и подняла засиявшие глаза:
— Я свободна... — прошептала она. — Если он даже захочет потом поехать в имение, чтобы посмотреть, как я в нём выживаю... Он решит, что я изменилась, потому что далека от всех светских увлечений и условностей! Лиза, ты стала моей удачей и счастьем! — чуть не расплакалась она, обнимая её. — Я так благодарна тебе! Все мои вещи можешь не вытаскивать — они мне не нужны, потому что я, новая, вхожу в новую жизнь!
Она оглянулась на свою карету и снова чуть ли не бегом отправилась к ней.
Лиза даже испугалась: неужели вот так, легкомысленно, она прощается с нею? Неужели это последние минуты между ними?
Но "эта" Романова шустро заскочила в салон своей кареты, откуда тут же выскочила.
— Среди моих старых вещей ты мало что найдёшь полезного себе, — торопливо сказала она и протянула маленький ларец. — Здесь ингредиенты для магических артефактов. Когда освоишься на новом месте, может, найдёшь и что-то своё. Но надо же с чего-то начинать! И это будет тебе подспорьем! Прощай, Лиза! — Мягкие губы коснулись её щеки. — Прощай! И будь так же счастлива, как я!
Она отбежала от Лизы к кучеру Лизиной кареты и что-то жёстко приказала ему. Кучер, стоявший, держа в руках мешочек с овсом и подкармливая лошадь, кивнул ей и быстро смял мешок, чтобы пойти сесть на облучок. Сообразив, что "эта" Романова пересказала ему адрес поместья, Лиза побежала к карете.
Вскоре она сидела в карете — пусть не собственной, наёмной, но хозяйкой.
И, задыхаясь от сомнений, но тоже счастливая, ехала... домой!
А сомнений было много. Есть ли в том поместье слуги? Будут ли помощники по дому?.. А если они... поймут? Нет — жёстко сжала она губы. Если решат, что хозяйка изменилась, спишут на то, что давно, целых два с половиной года, не видели её.
Глава вторая
В пансионе она училась совсем немного. Три года. Только на них и хватило запасённых родителями денег. Потом пришлось вернуться в сельский дом. Но и это время многое дало ей. Кто-то из помещиков посылал своих дочерей в пансион, потому что тот и впрямь был достаточно дешёвым. Кто-то — потому что экономил, справедливо посчитав: нечего тратить слишком много на ребёнка, которого однажды придётся отпустить в чужую семью.
Но Лиза была благодарна родителям. В пансионе историю государства вёл старый маг, сварливый и ругмя ругавшийся с ленивыми ученицами. Но Лизу и ещё двух девочек он "увидел". И, сетуя на малое количество в государстве талантливых в магии учеников, принялся отдельно заниматься с ними. Под нос себе обычно ворчал, что такие ученицы тоже в никуда — выйдут замуж да забудут о таком ценном для государства даре, вместо того чтобы развивать его... Одна девица долго не продержалась, потому что не привыкла к кропотливой учёбе, и ушла. Но две другие, как специально — обе из очень небогатых семей, прилежно внимали старому учителю. И обеих учитель сумел выучить по крайней мере справляться со своим основным даром.
Закончив образовательные курсы пансиона, а потом и выйдя замуж, Лиза промолчала о магическом даре, слегка отшлифованном старым учителем. Но в нищих кварталах сумела выжить именно благодаря магии. Артефакты-накопители — это одно. Но что ещё она умела, так это замечательно отводить глаз. Пока училась, она даже посмеивалась над своим смешным умением. Но в квартале, который кишел бандитами, это умение оказалось драгоценным. Были ещё кое-какие способности, но, не востребованные в нищем квартале, остались в спящем состоянии.
...До поместья, которое ей подарила "эта" Романова, в экипаже ехать трое суток, с пересадками на станциях, где ей меняли лошадей, заранее оплаченных "этой" Романовой. Времени хватало не только на воспоминания, но и для погружения в страницы купленных книг о магии. Кое-что Лиза знала практически. Но иногда хотелось узнать подоплёку этих приёмов, чтобы понимать и себя, и свои силы...
Сентябрь. Дни постепенно укорачивались, так что остановки в гостевых комнатках станций почему-то становились длиннее: о причине нежелания ямщиков и кучеров выезжать в ночь она не спрашивала — и ей не сообщали. Честно говоря, ей даже нравилось, что она не сразу приедет в "своё" поместье, и Лиза начала использовать эти остановки чисто практически. Чем ближе становилось поместье, подаренное ей, тем становилась она собраннее и даже жёстче, чему поначалу удивлялась, а потом уже не обращала на эту жёсткость внимания. Порой мелькали странные мысли о том, что она думает о будущем, как о чём-то большем, чем недавняя её меблированная комната. О том, что она должна это поместье, эту огромную комнату оберечь. Потому что... этот подарок... Сердце колотилось, когда она думала о нём, как о собственности. А потому... Лиза иногда чуть не хохотала, понимая, что готовится едва ли не к войне, собираясь защитить то своё, о чём не знала ещё месяц назад.
Но собиралась. По вечером, когда редкие временные гости пристанционных комнатушек сидели в своих нумерах или коротали дорожное время в трактире, она выходила (погулять, как объясняла редким любопытным) неподалёку от здания и собирала силу в накопители. Одновременно тренировалась с теми приёмами, которые выучила по книгам. Некоторые, впрочем, и не учила, а повторяла по заложенным страничкам... Правда, времени на повторение оставалось мало. Перед тем как вспомнить о магии, она... или её?.. настойчиво погружали в воспоминания, а те постепенно переходили в сумбурные вопросы: я дышу чистым воздухом? Меня никто не шпыняет, за то что я сегодня не работала? Никто не грозится замахнуться с облучка наёмной кареты кнутом, ругмя ругая на все корки, потому что не там перебежала улицу? Ни перед кем не надо унижаться, вымаливая день-другой, чтобы оплатить комнату?.. Странно. До сих пор не верится.
Последняя карета должна была привезти её к самому поместью. Но, когда кучер подготовил всё к поездке, немного посомневавшись, он сам подошёл к путешественнице.
— Сударыня... — нерешительно обратился он к Лизе. — Вы заплатили до конца пути, но мне бы договориться с вами вот о чём... Тут говорят, в ваших местах не совсем всё ладно. Особо-то по ночам... Шалят тут у вас по ночам, говорят. Прошу прощения, если задену... ну... — замялся он, просительно заглядывая ей в глаза. — В общем, не соблаговолите ли вы, если мы приедем к дому вашему к вечеру, разрешить мне переночевать в вашем доме — в служебных комнатах?
Лиза молча смотрела на него, прежде чем до неё дошло, что именно он имеет в виду. И она кивнула, уточнив:
— Ты не хочешь выезжать в ночь?
— Истинно, сударыня! Ей-Богу, не хочу! — встревоженно перекрестился кучер.
— Переночуешь, — твёрдо сказала Лиза, и он, выдохнув, торопливо подал ей руку, подсаживая в карету.
К ветхим воротам вокруг поместья и впрямь подъезжали в сумерках. Сначала-то ехали по единственной деревенской улице, в окнах домов которой едва-едва в одном ли в другом мелькал тусклый свет, и чувствовалось какое-то пустынное одиночество. Из-за этого ощущения Лиза уже не сидела расслабленно, а спину выпрямляла, словно деревянная кукла. Тем более в предыдущих деревнях, которые они проезжали в такое же время суток, было довольно людно именно на улицах. И уже начинала задумываться, что же такого сказали кучеру, выразившись: "Не совсем всё ладно да по ночам шалят..."
Одновременно она уже побаивалась, что при воротах господского дома никого не будет, но согбенная фигура появилась, словно из ниоткуда, отворила их, разводя в стороны медленно, словно страшась, что они вот-вот рухнут от древности. Кучер подстегнул лошадь так, что карета лихо влетела в открытый зазор.
Несмотря на сгущающийся вечер, вокруг всё видно было замечательно. Пока кучер торопливо освобождал багажник от груза, таская его к входным дверям на крыльце, Лиза оглянулась. Та же фигура не спеша закрывала ворота, а затем, развернувшись, побрела к крыльцу же. Лиза стояла, дожидаясь её. Расположение комнат в небольшом двухэтажном доме она знала со слов "этой" Романовой. Знала, примерно, кто её может встретить. Но сейчас... Момент истины. "Узнают" ли её как хозяйку?
— Что-то раненько ты, барыня, — проворчала старуха — баба Паня, как звала её "эта" Романова. — Обещала вроде как к зиме явиться, а уж тут ты...
И прошла мимо, не дожидаясь ответа, вцепилась в дверную ручку, слишком изощрённо роскошную для старинной двери, с вытянутыми по старинке, но уже ржавыми петлями, между которыми деревянное полотно самой двери выглядело совсем уж рассохшимся, некрашеное-то. Старуха напряглась... Лиза хмыкнула, подошла, взялась за ту же ручку ниже и мягким рывком открыла тяжеленную дверь. Мягким. Проскрежетало так, что мороз по коже...
Старуха, не оглядываясь, вошла в темноту, оставив дверь раскрытой — для кучера, который с понятным облегчением принялся втаскивать во тьму громадные чемоданы и узлы.
Впрочем, темноты уже не было. Хотя... как сказать. Слабенькое свечное пламя, заблудившейся бабочкой затрепыхавшееся внутри, заставило лишь усмехнуться — и забыть о доме.
Лиза осталась на крыльце, отвернулась от двери.
Сумрак воровато приближался от кустов у ворот через небольшую площадку перед крыльцом, постепенно скрадывая очертания предметов и подбираясь к ногам...
Лиза стояла неподвижно.
Через два года жизни в нищем квартале она выходила на его улицы то ли жертвой, то ли хищником. То ли чем-то средним между ними. Она умела ощутить опасность и рассчитать её степень для себя — той, кто был вынужден выходить ближе к вечеру... Ещё криво улыбалась: бояться боялась, а нож в рукаве носила. Это сейчас расслабилась, пока в дороге её временно, совсем немного в комфорте держали... А тогда...
Сейчас впечатления вернулись.
Она вслушивалась в лёгкий посвист ветра по листьям тех кустов и деревьев, которые не успели освободиться от них. Она вслушивалась в тишину, в которой сонно и дремотно порой вскрикивали птицы — в основном воробьи. Хотя было слышно, и как голуби где-то под стрехой старого дома недовольно гулили, пристраиваясь на ночь, и где-то далеко галдели галки.
А ещё в этой тишине был слышен гул, словно в воздухе накатывали и уходили назад странные волны. Всё ещё видя железные решётки ограды, она чувствовала их уязвимость — и не только из-за ржавчины. Ограда пропадала в сентябрьском сумраке, однако Лиза продолжала ощущать её, потому что "эта" Романова тоже пыталась защитить своё бедное приданое — маленькое поместье. Наверное, она обращалась к магам, потому что Лиза сквозь мглу видела сторожевые накопители силы на столбиках между решётками ограды. Накопители слабые. Или денег у бывшей хозяйки не хватало на сильные, либо давно они стояли, а потому сила, постепенно расходуясь, медленно, но таяла.
Сегодня она уже не успеет что-то сделать. Но завтра, с утра, придётся заняться оградой вокруг поместья, благо оно небольшое. Что за домом — только знала: довольно просторные, пустующие сейчас конюшни. Ещё дальше — на стыке огородного хозяйства и конюшен — псарня, тоже пустая сейчас... Там же, за оградой, — тропа к близкому лесу. Дом, сад вокруг него, с парадного входа вдаль уходит маленький парк с прудом. Было бы светло — видна была бы та же ограда, которой тот пруд завершался... Пока она отметила всего несколько мест с аномалией. Да, завтра разберётся и с тем, что там такое.
Лиза развернулась и вошла в дом.
По объяснениям "этой" Романовой она знала, что обжит только первый этаж дома. Второй забит — небрежно, правда. И давно уже тлеет постепенным дряхлением.
Закрыв за собой тяжёлую дверь, доведя её до косяка, потому что та норовила вырваться и грохнуть, Лиза обернулась к помещениям.
Тишина. Запах пыли и старого дерева. В уже домашнем сумраке, в котором горела одна свеча в канделябре на три штуки, легко отметила, что полы до того старые, что половицы изогнуты, и между ними довольно ощутимые дыры. Мебели... мало — сказать смешно. Достаточно её — глупо. Ладно хоть — старинные скамьи впритык к стенам сохранились, то ли полированные, то ли отполированные со временем.
"Надеюсь, крыс здесь нет", — спокойно подумалось.
Свечное пламя колыхнулось, и в маленькой гостиной появилась баба Паня.
— Кучер где? — спросила Лиза.
— В дворницкую отвела его, — проскрипела старуха, зыркнув на неё маленькими, но острыми глазками. — Там поест, а потом и спать там же завалится. Пойдём, что ли, отужинаешь.
Она повернулась и зашаркала старыми валенками, подшитыми стёртыми лоскутами кожи. Лиза присмотрелась: баба Паня вела её в столовую комнату. Если она, Лиза, правильно вспомнила расположение комнат. И пошла следом.
Стол уже был накрыт. Старуха лишь добавила низку баранок, взятую из привезённых гостинцев, пододвинув её ближе к старенькому, с мятыми боками самовару.
— Только чай, — сказала Лиза. И привстала, чтобы самостоятельно налить себе из громадного заварника крепкого чаю, явно на липовом цвете. Села, баранок не взяла, хоть запах свежей сытной выпечки чуяла отчётливо.
С минуту, пока отпивала потихоньку горячего, в комнате только потрескивала очередная свеча. Потом старуха негромко сказала:
— Вернулась, значитца... Надолго ли?
— Муж выгнал, — бесстрастно сказала Лиза. — Полгода до расторжения брака буду жить здесь. Потом... решу.
— А думалось, слухи дошли... — пробормотала баба Паня.
— Слухи о чём? — насторожилась она.
Старуха внезапно всмотрелась в её глаза.
— Из роду-то нашего ты, а вот не сама... Как хоть звать-то?
От шёпота бабы Пани — мороз по спине. Лиза так оторопела, что не сумела ответить сразу. Да и что отвечать? Что баба Паня из обедневшей ветви рода Романовых — знала. Но то, что старуха — видящая... Не ведьма ли?.. И почему "эта" Романова о том не предупредила?.. Лицо старухи только чуть недовольное. Но Лиза отчётливо видела: не злится. А потому спокойно ответила:
— Полная тёзка.
И допила чай, наслаждаясь медово-горечным вкусом липы.
Баба Паня даже не моргнула. Только чуть склонила голову набок, словно проверяя, правду ли ей сказали. Мелко покивала и спросила:
— А эта... (Лиза чуть не рассмеялась — и здесь "эта"!) наша-то... куда подевалась?
— До расторжения брака — за границу.
— Сюда-то не возвернётся ли?
— Документы на поместье мне отдала. Сказала — нет.
Старуха замолчала надолго. Сидела, смотрела на медный, плохо чищенный бок самовара. Косматые брови потихоньку изогнулись в беспокойстве. Потом вздохнула. Старый, с торчавшими нитками платок, который сбился на сторону, поправила, снова упёрла взгляд в барыню.
— Годков-то тебе сколько? Вижу — помладше нашей.
— Двадцать четыре. — И, опережая новые вопросы, почти шёпотом добавила: — Муж у меня умер. Ваша... — запнулась на мгновения. — Нашла меня и предложила. Замену.
— Сбежала, значитца... — шёпотом откликнулась баба Паня. И глубоко вздохнула. — Утро, конечно, вечера мудренее, однако ж... Ничего тебе наша-то не сказала? Зачем и на что тебя послала?
— Одно сказала... поместье — плата за то, что беру на себя её... историю с мужем.
— С мужем... Всегда попрыгушкой была... — совсем уж прошелестела баба Паня. — Всегда на других сваливала всё, что самой тяжко, но уж это... Ты, дочка, не бойся. Всё расскажу, всё обскажу. Вместе отбиваться будем.
Если бы не полусонное состояние, Лиза немедленно вцепилась бы в последнюю фразу бабы Пани и заставила её объяснить подробнее. Но старый дом, со своими поскрипываниями, запахами давнего и лучшего прошлого, действовал слишком уж усыпляюще. Она только кивнула с благодарностью, что узнавшая её не собирается тут же устраивать скандал. И вышла из-за стола, чтобы последовать за бабой Паней на второй этаж. Выяснилось, что здесь существовали две комнатушки, вполне пригодные для сна... Когда старуха вышла, Лиза торопливо проверила постельное бельё на кровати — даже принюхалась к нему. Нет, свежее. Кажется, время от времени та Романова приезжала сюда, для чего и купила новое, чтобы спать на нём, а не на той трухе, которая естественным образом ожидалась Лизой после поверхностного знакомства с домом.
Несмотря на странные слова старухи, вызвавшие пока что лишь безотчётное беспокойство, после полусонного проговаривания "Отче наша" уснула Лиза быстро. И не снилось её ничего особенного. Разве что видела, что гуляла по незнакомому лесу, и подходили к ней призрачные тени, но не близко, а смотрели так — издалека.
...Окно одной их двух комнатушек выходило на двор с парадным крыльцом, так что лошадиное ржание поутру услышала легко и проснулась. Давешний кучер уже запрягал лошадь и о чём-то живо беседовал с бабой Паней. Солнце уже поднялось и, чудилось, моталось среди быстрых облаков. И Лиза дремотно усмехнулась: так долго можно спать только в деревне. Или — будучи свободной.
Пока одевалась в купленное "этой" Романовой домашнее платье, удобное и для работы по дому, и для долгих прогулок, наёмная карета уехала.
Провожавшая её баба Паня, некоторое время смотрела ей вслед, а потом не спеша повернулась к дому. Когда Лиза не только спустилась, но и умылась прямо на кухне, старуха появилась в гостиной, а потом, видимо — на звук воды, вошла на кухню.
— Пташка-то ранняя, что ли? — одобрительно кивнула она и принялась собирать завтрак.
Как-то легко они сошлись — всё думала Лиза. Старуха-то — и она. За столом, где и баба Паня присела, отламывая крошки от купленного позавчера ещё в дорогу каравая и собирая в ладонь, чтобы аккуратно ссыпать в рот, Лиза рассказала ей о своей бедной на события жизни в нищем квартале. Помолчав затем, баба Паня негромко спросила:
— А ты впрямь ли останешься здесь?
— После города-то? — отозвалась она. — Думаю — останусь. Здесь, по словам бывшей хозяйки, жить можно. Или... я чего-то не знаю?
— Скорее — не сказала тебе наша попрыгушка всего, — вздохнула старуха. — Вот ты сейчас выйдешь на двор, что делать будешь?
— То же, что в городе, — хмыкнула Лиза. — Восстановлю сторожевые и охранные обереги-накопители на ограде. Посмотрю, где какие прорехи в поместье есть. Ну и... Надеюсь, и ты подскажешь, чем заняться, чтобы жить здесь тихо-мирно.
Баба Паня уткнула взгляд в чашку с чаем. Кажется, задумалась — причём об очень нехорошем. И так задумалась, что не заметила, как обрюзгло лицо, как горестно изогнулись тонкие синевато-красные губы... Лиза насторожилась.
А старуха глубоко вздохнула и покивала — то ли своим мыслям, то ли выводам из них. Подняла глаза на новую хозяйку, снова вздохнула.
— Можа, и сумеешь... Не ждала я, что придёт сильная-то. Начну же вот с чего.
И коротко рассказала, что в соседнем поместье барин больно уж заносчивый и желает расширить свои владения. И покушается главным образом на маленькое поместье Романовых, считая, что раз хозяйка вышла замуж в город, то ей эта земля не нужна. И есть ещё одна неприятность: он собирается взять эту землю за гроши.
— Есть определённая стоимость, — удивилась Лиза. — Обычно её смотрят.
— Он будет уповать на то, что ты сама возмечтаешь побыстрее избавиться от земли.
Лиза насторожилась. Уже медленнее спросила:
— И что он сделает?
— Пока сюда ехала, не слышала ли, что тут страхи всякие начались? Вон, кучер твой — чуть не сбежал с утра-то, а к ночи здесь ни один не осмелится на улицу выйти. Деревня, под боком которая, будто вымирает к вечеру — даже ставни на окнах запирают, как на зиму. Все двери не только на щеколды — шесты на ночь крестом ставят. Дожили — скотину в дом вводят! — в сердцах выкрикнула баба Паня. — Лишь бы на улице не оставлять! Скотина-то в доме — ладно ещё. Привыкли, как корова зимой телится — телёнка в дом, чтобы не помёрз. Но ведь осень, на улице тепло. А вот жмутся люди со скотиной — куда деваться...
Старуха рассказывала поверхностно, так что Лиза осторожно вклинилась в её речь:
— А что бывало, если на улице оставляли? То есть во дворе?
Баба Паня сердито утёрла выступившие слёзы.
— Или пропадает начисто, или найдут растерзанной. И лучше бы пропадала...
— Почему?
— А ты выдь с крыльца да посмотри — каково оно тебе будет, ежели под ногами изувеченная скотина валяться будет, да ещё вся в крови...
Лизу передёрнуло.
— Он, сосед этот, колдун, что ли?
Ответа не ждала — решила, что маг. Но в глубинке свои именования.
— Колдун он. Из чёрных. Говорят — дома у него всё в крови... — хмуро сказала баба Паня. — Говорят, он без неё не может. И вот потому он и радуется, что запугает всех, а земля твоя отойдёт ему за гроши.
— Бывшая хозяйка... — медленно начала Лиза, — она с ним как? Ну, говорила? Он с ней встречался? Меня... не узнает?
— Куда ему, — откликнулась старуха. — Приезжал он, когда барыня в городе была. Со мной балакал, грозился, чтобы я ей передала... А кровь у вас с ней — одно к одному. Не отличишь, которая тут из вас. — И криво ухмыльнулась. — Ну что? Напугала я тебя?
— На ночь рассказала б ты мне эту страшную сказку — может, и напугалась бы, — ответно усмехнулась Лиза. — Вот встречусь с ним лицом к лицу — посмотрим, напугаюсь ли. А пока пойду гулять.
— А хорошо ль умеешь-то оберечь дом с землёй-то? Училась ли тому? — уже с тревожной надеждой спросила баба Паня.
— Училась, — вздохнула она. — Только давно это было. Надеюсь, есть у меня время вспомнить, как и что делать.
— Тогда иди, милушка, погуляй, — чуть не велела старуха. — А я уж пригляжу, чтобы со стола убрать. Иди-иди. Узнаем вскорости, сумеешь ли сохранить земельку свою.
И даже истово перекрестила уходящую Лизу, что та увидела, когда в дверях оглянулась на неё... На крыльцо Лиза вышла с опаской. Старуха сумела-таки напугать её. Но внизу лестницы ничего страшного не было. Никакой крови, никакого ужаса в виде несчастной скотины... Зато в кустах ругалась воробьиная стая, а голуби деловито шастали по самой лестнице, и пруд чуть поблёскивал на солнце, когда оно снова выплывало из-за быстрых туч. Дом, сад вокруг него, с парадного входа вдаль уходит маленький парк с прудом. Лиза сбежала со ступеней, прошла плиточную площадку и уже спокойнее пошла по шуршавшим под ногами лимонно-жёлтым листьям, в первую очередь решив спуститься именно к пруду по маленькой берёзовой аллейке.
Пока спускалась, снова вернулась к мыслям о том, что чувствует себя странно. Слишком просторно здесь. Нет странного впечатления, пока идёшь узкими переулками между высокими домами, что в городе постоянный вечер с его неуловимыми сумерками. Слишком спокойно. Никто не пристаёт с мольбами, а то и с требованиями отдать силы...
Но чем ближе пруд, тем дальше уходило прошлое. И подошла она к песчаному бережку, уже слегка озадаченная: что имела в виду старуха, говоря о её умении сохранить поместье? О том, что можно узнать, хорошо ли это её умение...
"Я не слишком легкомысленна? Если сосед и в самом деле настолько уверен в себе, что может исподтишка не только грозить, но и устраивать здешним... страшные сказки въяве, сумею ли я что-то сделать? — И порывисто вздохнула: — Не убьёт же сразу. Посмотрим, что предложит он. Что сумею противопоставить я". И нервно хихикнула в мыслях же, вспомнив свой нож, с которым недавно бегала по кварталу и который и посейчас таился в самодельных набедренных кожаных ножнах... Ну да... Нож против аж чёрного колдуна... Впрочем, никакой он не чёрный. Скорее — некромант...
Присобрав подол, чтобы не намочить, присела, благо бережок ещё сохранял плиты, которые упорядочивали границы пруда. Дотронулась до воды. Задумалась, оглядывая шелковисто сиявшее высокой синью и серыми облачными клочьями водную поверхность. Попробовала влиться в это пространство всем личным пространством, для чего села на край плиты, нашёптывая заклинания силы. И уже через какое-то время сообразила, что снимает с волос шпильки и другие заколки, в том числе и артефакты. Не заставляя себя что-то делать, а повинуясь тому невидимому и неведомому, что сейчас руководило всеми её действиями, она отстранённо следила, как распускает упавшие из причёски косы...
Только солнце, которое значительно перебралось не только с места на другое, но и поднялось выше, подсказало, что сидит она на плите довольно долго. Уже осмысленно увидела свои распущенные волосы, пряди которых с интересом перебирал поднявшийся ветерок... Пространство откликнулось: Лиза отчётливо чувствовала, как струи силы летят к ней со всех сторон, а она перенаправляет их к ограде. "Мой учитель, наверное, был бы доволен, — дремотно подумала она, всё ещё не выходя из нашёптанного транса. — И так... здорово. Это не город, в котором набирать в накопители сложно..."
Где-то в глубине памяти она мельком вспомнила, как пыталась набрать в артефакты силы города. Сидела тогда (и не один раз) в старом скверике и чуть не ревела от злости и отчаяния, потому что силы шли, но так тяжко, так неохотно... Хватало только на ту несчастную меблированную комнату. Но и уходили быстро. Потому что комната не своя. А принадлежность многое значит...
Следующей ночью тени пришли снова. Более чётких очертаний, но всё равно пока не вполне различимые. Зато баба Паня, разглядевшая новую хозяйку поместья утром, за завтраком, едва не заплакала от какого-то неопределимого чувства — может, радости, может — чего-то иного.
А Лиза продолжала изучать свои владения, потихоньку обходя их каждый день, запоминая, где что находится... Познакомилась с женщинами, крестьянками из деревни, которые приходили помогать бабе Пане с огородом и работой по дому. Познакомилась с угрюмым и сутулым Гурием — старуха сказала, что он тоже отдалённая родня. Гурий следил за хозяйством: чинил, что найдёт необходимого; ремонтировал всё, о чём попросят...
Незаметно прошла неделя, как Лиза осваивалась в маленьком поместье.
И вот тогда, когда она магически "заткнула" все "дыры" защиты вокруг территории своего владения, и началось.
Обновление
Глава третья
Итак, неделя.
Поначалу свершилось чаяние бабы Пани.
Собирать силы Лиза бегала не только по поместью — на пруд или в сад с маленьким парком. Полюбилась ей лесная опушка. Сентябрь же. Тёплый, мягкий, почти без дождей. Лиза собирала в лесу нужные травы, а потом выходила на опушку и пригибала высокую волну трав и цветов, сухих ли уже, или ещё цветущих да зеленеющих, садилась на эту растительную упругость и первым делом съедала яблоко, которое каждое утро, после завтрака, совала ей баба Паня. Яблонь в саду достаточно. И все разносортные. Лиза ела от души. В городе ей приходилось проходить мимо зеленных лавок — фрукты-овощи не по карману, особенно те, из которых не варишь на семейный стол. А здесь она впервые могла не то чтобы позволить себе, а с удовольствием не считать, сколько съела. Ведь старуха давала ей с собой перекус, но, бродя по саду, Лиза, смеясь над собой и не брезгуя, поднимала и свежую падалицу.
И вот, на восьмой день хозяйкой собственного поместья, сидя на опушке, она любовалась на яблоко, глядя сквозь него — на солнце. Любовалась на тонкую кожицу, желтую, с розовыми разводами по ней; на полупрозрачную от спелости медовую мякоть, на чёрные зёрнышки. Даже потрясла его немного, чтобы слышать суховатый стукоток этих зёрнышек. А наигравшись, поднесла яблоко ко рту. И — застыла, не опуская руки.
Кто-то подошёл сзади. Кто-то бесшумный — даже при условии, что вокруг не просто сухие, а высохшие до хруста листья. Вокруг — сухие стебли, ступи на которые — затрещат, ломаясь, хоть и негромко, но в лесной тишине отчётливо. А подошёл кто-то довольно тяжёлый. И не один... Лиза сидела, не шелохнувшись, и слушала, как её осторожно окружают с обеих сторон. Только распустила молча и без движения магическое видение от себя, а потому уловила главную характеристику этого окружения. Оно невраждебно.
Когда рядом всё затихло и движение перестало ощущаться, Лиза медленно опустила руку с яблоком.
Вот теперь хрустнуло. Тот, первый, что замер было за спиной, неторопливо обошёл её и сел перед нею... Наверное, первым впечатлением было бы узнать в звере собаку. Тем более в поместье были и две собаки — из московских сторожевых. Лиза же, горожанка, тем не менее, сразу увидела волка.
Крупный. Почти чёрный. Морда напряжённая, словно зверь серьёзно оценивал сидевшую перед ним молодую женщину. Глаза жёлтые. Не мигают. Тоже застыл.
Ненадолго. Шагнул к Лизе, которая почему-то не испугалась. Коснулся яблока носом, снова поднял морду с внимательными глазами — на неё. Странное и короткое движение головы — будто кивнул. И прошёл мимо. Когда, судя по звуку похрустывания сухих трав, он очутился далеко позади, Лиза быстро оглянулась: следом за вожаком в лес трусили ещё несколько волков.
Ничего не поняла. Кроме одного: звери каким-то образом решили, что она... своя.
Посидела. Съела яблоко, собрала волосы, которые распускала перед прогулкой в лес ("Простоволосая ходит", — ворчала баба Паня, но Лизе так легче собирать силы), и поднялась с волны трав, чтобы ещё немного добрать тех сильных стеблей, которые крепко держали в себе зелёную жизнь и силу.
А когда вернулась в дом, баба Паня всплеснула руками.
— Приняли! Приняли голубушку!
Уже за обедом рассказала:
— Имение-то здешнее раньше называлось Волчьим. Да-да. Так и говорено было — Волчья усадьба. И хозяева, кто волшбой занимался, а то и чем иным, часто волков звали на помощь. С тех пор отличка и пошла: ежели есть родные — проверяли их так, что к ним зверь лесной должен выйти. К тебе подошёл. Наша ты, Лизонька. Кровей наших! — И встала, собирая опустевшую посуду, бормоча: — Раньше-то не магами звались, а всё ведьмами да колдунами. Это сейчас им чтой-то словцо "маг" вдруг понравилось...
Лиза, обычно помогавшая с посудой, на этот раз припозднилась встать, потому что, слегка удивлённая, практично гадала: "А что мне-то с того, что волки меня признали?"
Потом решила не думать о том, а дальше смотреть, что такое случится, когда придётся звать... И опять остановилась даже в мыслях: волки могут прийти на помощь? Старалась прикинуть и так и этак, как это возможно, но призналась себе, что фантазии и слышанных в детстве сказок не хватает вписать зверей в какое-нибудь событие, и пошла мыть посуду. Но, передавая тарелки бабе Пане, не выдержала любопытства:
— А той Романовой... Волки помогали?
— Она волшбой не занималась! — отрезала старуха, косвенно отвечая на вопрос.
И, завершая раздумья о кратком утреннем происшествии, Лиза мысленно пожала плечами: "Странно. Маг же. Неужели ей самой было неинтересно учиться магии? Кольца-то и браслеты у неё были..."
О соседе забыла. В своём поместье-то тихо-мирно, завораживающе спокойно. Да и любимым делом занялась... Но к вечеру, когда после безоблачного дня постепенно похолодало, внезапно захотелось прогуляться. И не к пруду, как все эти дни ближе ко сну. Почему-то очень сильно захотелось пройтись именно у ограды. Сама себе удивилась...
...И не заметила, как баба Паня, всегда внимательно следившая за ней, вдруг начала ходить следом — чуть не по пятам.
Когда Лиза прошла половину пути от ворот к пруду, сосредоточенно проверяя состояние накопителей на каждом столбе, старуха подхватила свои старые юбки и заспешила к дому, то и дело оглядываясь на новую хозяйку поместья. Только хлопнув (от волнения) входной дверью на крыльце, перестала оборачиваться — и то лишь потому, что не стало видно молодой женщины, медленно бредущей вдоль забора.
Баба Паня проскочила весь дом, выбежала на задний двор, где Гурий колуном поправлял слегка просевший на сторону невысокий забор между птичником и огородом.
— Гурий! Гурий! — замахала руками старуха. — Бросай колун свой! Быстро!
— Что ещё...
Хмурый мужик подошёл к ней беспрекословно, хоть и нехотя. Из-за сутулости он почти нависал над нею, что бабу Паню не смущало.
— Иди в деревню! — запыхавшись от бега, велела старуха. — Скажи тамошним — мол, барыня ограду осматривает! Пусть запрутся сегодня намертво! Барыня-то пока не знает, почему она там ходит, но ведь... И ещё, Гурий. Возьми-ка из деревни кузнеца с кем ещё другим покрепче. Будете сегодня сторожить ворота в имение. Всё понял?
— Всё, — буркнул всё такой же хмурый Гурий, но через дом к выходу он тоже почти побежал, чем и показал, что слова старухи его здорово обеспокоили.
А баба Паня осталась стоять на месте, лихорадочно соображая, всё ли сделала, что надо — перед приездом-то чёрного колдуна назавтра. А что приедет тот завтрашним или послезавтрашним утром — по поведению барыни-хозяйки поняла. Колдун тот всегда ночью пугал, чтобы запугиваемый заранее боялся и шёл на всё, лишь бы нового страху не натерпеться... Здесь, в их глуши, помощи со стороны сразу не дождёшься: далековато, чтобы городовому жаловаться, а то и сразу полиции...
Бросилась было вслед Гурию — сказать, чтобы побольше деревенских предупредил: надо бы завтра к имению ещё мужиков пригласить, чтобы колдун тот не подумал, что хозяйка здесь одна-одинёшенька, да сразу бы не стал давить на неё. Да и хозяюшка не забоится сразу, чуя за собой защиту... Остановилась. Нет, это она ранним утром мужикам скажет. Они ж ещё здесь будут... И поплелась к хозяйственному двору, где на длинной цепи бегали две сторожевые. Взглянуть на них и хоть чуток успокоиться.
...Лиза вернулась на крыльцо и присела на деревянные перила. Что-то смущало, а что — неясно. Закат, который она сейчас наблюдала, ей нравился. Он нёс назавтра тихую погоду — бабье лето, чистое небо... Она смотрела на розовую полоску вытянувшегося из-за ветра тонкого облака и улыбалась... Как же здорово здесь... Безмятежно... Правда, внутри зудело, как будто воткнули иглу, да и забыли о ней, а она всё касается кожи да заметно покалывает. Может, завтра приедет тот самый сосед?..
Додумать не успела.
Дверь за спиной открылась почти бесшумно: неделю как Гурий смазал её чем-то, и жуткого скрипа больше не было.
— Лизонька, — негромко позвала баба Паня. — Спать бы тебе, матушка, пора. Солнце ушло, да и прохладно на улице-то.
— Не рано? — усомнилась она, удивлённо хлопая глазами на потемневший горизонт с едва ощутимым оттенком оранжевого, разлитым по краю. — Мы же чуть позже укладывались.
— Мало ли... — пробормотала баба Паня. — Ты ж после города своего до сих не выспалась, а утром встаёшь раненько. А тут и солнце ушло, темно — может, и заснёшь пораньше, хоть выспишься... Мало ли...
В прилипчивой заботе старухи Лиза не усмотрела ничего подозрительного. Пожала плечами, досидела на перилах до времени, когда и оранжевая полоска на горизонте потускнела, и вошла в дом... Но, переступая порог, слабо улыбнулась: баба Паня гонит спать, хотя сама приучила, что перед сном они обе сидят в комнате и, по прозванью старухи, бают-балакают обо всём на свете. Ну, как обо всём... Лиза всё рассказывает, как в городе жила, а баба Паня всё о деревенских...
В гостиной баба Паня зажгла свечи, но Лиза не торопилась в постель, пусть и добежала до второго этажа — убедиться, что комната приготовлена ко сну. Нет, всаженная кем-то игла продолжала встревоженно зудеть, и, в конце концов, она решила, что это проснулась совесть: об умершем муже за всю прошедшую неделю она вспомнила лишь мельком. Так что, успокаивая совесть, она постояла на коленях перед образами и помолилась, как могла, об упокоении раба Божьего, а также о здоровье вдовы его и о спасении её души...
Молитва немного успокоила, и Лиза снова поднялась на второй этаж. Перед тем как лечь на кровать, она снова прочитала молитву — уже на сон грядущий и погрузилась в беспокойные сны...
...А баба Паня, сопя от натуги, по старой, поскрипывавшей ступенями лестнице поднялась в мезонин, маленький, но возвышавшийся на самом верху дома. Окно открывать не стала: деревня и так отсюда как на ладони... Сжав руки на груди, старуха некоторое время следила, как деревня суматошно задвигалась. Люди бегали вокруг своих домов, закрывали створки ворот, навешивали ставни. Даже здесь было слышно, как ревёт удивлённая скотина, которую переводили в задние половины домов...
О том, что выделывал барин-сосед, запугивая тех, чьи земли ему нужны — в основном мелкопоместных, как её хозяйка, старуха только слышала от крестьян соседних деревень. Но и этих слухов хватало, чтобы и деревенька, откуда она сама родом, жила запуганной. Лизе баба Паня не говорила, но в деревне обрадовались, когда узнали, что хозяйка Волчьей усадьбы не только вернулась, но и взялась за ум...
Спустившись на первый этаж — увидела, как по дороге к поместью за Гурием идут четверо мужиков, баба Паня постояла немного в гостиной, вспоминая, что бы ещё сделать, чтобы оберечь усадьбу. Ничего не придумала — побежала к воротам встречать нынешних сторожей при воротах. Добежала почти наравне с ними. Посмотрела, с чем идут, — и не поняла, успокаиваться ли, нет ли: за спинами четверых — тяжёлые охапки осиновых кольев в руках — вилы и топоры. Как Гурий, так и они — все знают, что является главной целью соседа...
...Спалось плохо. Впервые. Лиза вставала несколько раз, пила из кувшина оставленной старухой ключевой воды, что в предыдущие ночи помогало. Сейчас — нет.
Посидела немного, в очередной раз проснувшись. Послушала тишину. На себя колдовать (нравилось ей это словечко — колдунья. Как-то больше шло среди лесов, чем какое-то — маг) не хотелось почему-то, хотя успела пару раз использовать сонные заклинания. Но... не сегодняшней ночью... А пока сидела, услышала тихий шаг не только бабы Пани. Старухины шаги она давно выучила. Недели хватило — усмехнулась она. И ещё Лиза твёрдо знала, что ночью баба Паня Гурия в дом почти не пускала — почитала того ночным сторожем. Но пару раз расслышала, как весомо кто-то шагал по гостиной. И пока что удивилась... Потом дотянулась до круглых часов на цепочке, что оставила из своих старых вещей "эта" Романова. Подняла бровь, не зная, как относиться к тому, что время — два ночи, а старуха не спит. Как и Гурий. Уж что — что, а баба Паня поспать любила. И это Лиза знала о старухе.
Решила пока ни о чём не спрашивать и не давать знать, что не спится. Но... Ведомая уже зарождавшейся тревогой, Лиза быстро переоделась — из тех же старых вещей старой хозяйки, из спального комплекта — в охотничье платье, с разрезом на боку, которое не мешало ходить по-мужски, благо что брюки позволяли быть более свободной в движении. Понадевала все обереги, а заодно — всё то, что помогало ей противостоять хотя бы... ну, чуть-чуть!.. Пока переодевалась — прислушивалась, всё больше беспокоясь, что не успевает... к чему-то, к какому-то событию, о котором знают баба Паня и Гурий.
Подошла к двери своей комнаты, сомневаясь, стоит ли выходить. И снова вздёрнула брови: снизу доносились два мужских голоса! И ни одного не узнала. Как не расслышала, о чём они говорят. И, только хотела толкнуть дверь, чтобы посидеть на лестнице, где её не будет видно снизу, как голоса замолкли. Раздался тихий голос бабы Пани — и снова грузные шаги мужчин. Дверь на улицу открылась и закрылась.
Дверь толкнула. Но не стала выходить на лестницу. Вспомнила, что вторая комнатушка окнами выходит на парадное крыльцо. Осторожно, морщась на скрип, проникла в неё и, сторожась, выглянула. Во дворе при крыльце — тишина и никого. Встала к краю — посмотрела на ворота. Губы непроизвольно сложились: "Ух, ты..." Возле ворот похаживали люди — кажется, те самые мужики, чьи голоса она только что слышала в гостиной. Добавила магического зрения — захлопала глазами: топоры? В их руках топоры?! А кроме мужиков, сидят у ворот те две собачины — сторожевые... Почему баба Паня не разбудила её?! Если ситуация настолько... Лиза даже сама себе не сумела выразить значение этой ситуации.
Но медлить уже не стала. Схватила любимую сумку с артефактами. Злясь на то, что приходится приподнимать сбоку подол охотничьего платья (неудобно!), она пробежала лестницу вниз. Старухи в доме уже не было. И Лиза с крыльца раза три перепрыгнула через ступени, а потом, не стесняясь ничего, не боясь показаться вульгарной перед мужиками (обойдутся без её манер!), кинулась к воротам.
Дорогу знала хорошо — не впервые ходила по ней, так что невольно повыше поднимала ноги, чтобы не споткнуться на неукреплённом гравии. Для обычной ходьбы к воротам — минуты две времени, но если бежать... А Лиза припустила ещё стремительнее, когда смутные фигуры у ворот вдруг заволновались, забегали перед ними, отчаянно закричали, вздымая невесть когда появившиеся в их руках яркие факелы!
А навстречу из-за ворот так же неожиданно раздалось лошадиное ржание — и ещё какой-то странный жуткий визг. Нет, не визг — визжание нескольких странных, чудовищно искажённых глоток!
Пока Лиза добегала, мужики уже кричали:
— Не впускай! Не впускай!
— Пропадут же! Пропадут!
— Не трогайте ворота, окаянные! — кричала, срывая голос, старуха. — С ними вместе ворвутся! Не открывайте им ворота!
— Сгинут же, баб Паня! Сгинут! Пропадут!
— А если сюда прорвутся!.. — завизжала старуха не тише тех чудовищных глоток. — Господи, спаси и пронеси! Спаси и пронеси, Господи-и!
— Их карету сейчас снесёт!..
— БабАнька!! Откроем?!
— Не-ет! Господи-и!
А в бешеном визге, накатывавшем на ворота, Лиза внезапно расслышала умолявшие человеческие голоса:
— Помогите!! Помогите!! Бога ради, помогите!!
Лиза, дрожа от ярости и недоумения, подскочила к воротам и вцепилась обеими руками в безрукавку Гурия — среди других мужчин она узнала его по тощей косице, которую тот всегда заплетал:
— Что здесь происходит?!
— На чужую карету напали! — неожиданно плачущим голосом отозвался Гурий. — Сожрут их всех сейчас! БабАнька! Откроем!
Мгновения — Лиза сжала в кулачках металлические прутья ворот, всматриваясь в темноту, в которой всё видела так, как в ясный вечер.
К воротам поместья примчалась карета, две лошади которой сейчас словно сошли с ума, то и дело дыбясь и рвясь во все стороны, одновременно — ломая карету, которая моталась за ними. Лошади кричали от боли. В подпрыгивавшей карете, которая и в самом деле вот-вот разобьётся вдребезги, кричали-умоляли о пощаде и помощи.
А по лошадям и по карете ползали какие-то жуткие твари... в которых Лиза не сразу узнала... свиней! Свиньи пробивали копытами стенки кареты, вбивали копытцы в тела лошадей, уже не ржавших, а рыдавших от боли!
— Открывай! — зарычала Лиза и сама бросилась выворачивать засов на воротах.
— Матушка! — кинулась к ней баба Паня.
— Выпускай меня!! — завопила она — и боком протиснулась между створками.
— Куда-а?! — завыла старуха.
Но Лиза уже оказалась за воротами. Не оглядываясь — догадалась, что и мужчины выбежали следом, остановившись за её спиной, не зная что делать дальше, потому что карета крутилась вместе с лошадьми на последнем издыхании, а из самой кареты уже не просили о помощи, а только кричали неразборчиво, но болезненно...
И тогда она сама закричала — не понимая что. Просто крик на пределе голоса:
— Сюда-а!! Сюда!!
И подняла руки с оберегами, вливая в артефакты такую силищу, что рисковала истратить за краткие мгновения.
Мужчины рванули было вперёд.
Карета на обочине рухнула, но всё ещё волочилась за обезумевшими лошадьми.
Мужчины пробежали буквально несколько шагов — и замерли на месте. Бежавшая вместе с ними Лиза, всё ещё крича: "Сюда-а!", перешла на шаг, когда из ближайших кустов метнулись к лошадям стремительные тени.
Победно визжавшие, свиньи замолкали на секунды, а потом визжали снова, но уже от ужаса: тени бросались на них и впивались в горла. Ошеломлённая Лиза только и следила, как волки не только сжимали челюсти под мордами бесовских свиней, но и коротким поворотом своей башки рвали им кожу до плеснувшей крови, а потом, не обращая внимания на отлепившейся от лошадей добычу, безжизненно падавшей под копыта бедолаг, перескакивали на следующих тварей. Вскоре эти следующие поняли, что происходит, кажется, нечто для них невероятное, и сами принялись спрыгивать и с лошадей, и из кареты. И мчались к деревне — где их встречали новые, вылетавшие навстречу им волки!.. Пронзительный визг, волчье рычание...
Мужчины, тоже ошеломлённо заглянув своей хозяйке в лицо, побежали освобождать лошадей от кареты, грубо обрубая все детали упряжи. Животные дико поводили глазами на них, а освобождённые, вскочили и попытались убежать. Раненые, они хромали — и Лиза, оглянувшись на бабу Паню (знала уже, что тоже ведьма из деревенских), снова побежала на помощь — успокаивать. Стукнула по плечу кого-то из мужчин, стоявших в оцепенении, и крикнула:
— Помогите тем — в карете!
Растерявшиеся было, мужчины под предводительством Гурия, первым пришедшего в себя, наконец побежали к карете. Пока баба Паня торопливо творила нашёпт на успокоение — как деревенская ведьма, говорить с животными умела, Лиза, задыхаясь от внутреннего напряжения, взошла с низкой обочины на дорогу.
Теперь, когда она примерно представляла, что происходит, собиралась бежать к деревне. Но деревня сонно — внешне, а на деле — притаившись, ждала, когда пройдёт что-то страшное, что слышно было издалека.
Дошла до первой свиньи, которая валялась ближе остальных, подняла подол чуть ли не на колени, присев перед ней. Воняла — страшно. Будто не кровь ей выпустили, а из искусственно "сшитого" кожаного мешка рванула собранная кем-то гниль. Лиза ещё специально осмотрела место происшествия. И быстро встала, чтобы не попасть в грязную смрадную лужу, которая расплывалась вокруг... чего?
Шаг сделала, как выяснилось, вперёд. И кое-кто его расценил, как вопрос. Пока Лиза внимательно рассматривала дорогу, украшенную свиными трупами и по ней самой, и по обочинам, а между ними мелькавшие тени, к ней подошёл тот самый волк, который в лесу упорно смотрел ей в глаза. Он и сейчас не сел перед ней, а встал, глядя на неё немного искоса.
— Благодарствую, — спокойно сказала Лиза, стараясь, чтобы руки тряслись не слишком видно. И глубоко поклонилась вожаку. — Благодарствую.
Волчара будто получил сигнал: он оглянулся и негромко рыкнул. Не спеша, к нему подошли остальные волки. Эти посидели, заполошно дыша и поглядывая кругом, будто проверяя, всю ли работу выполнили. А потом вереницей ушли с дороги и пропали в кустах, ближайших к лесной опушке... Лиза постояла немного, наблюдая, как они пропадают в ночных сумерках, а потом сама повернулась идти к воротам.
Горло саднило от недавнего крика. И так, держась за горло, то ли обогревая его на ходу, то ли напоминая себе не говорить, она доплелась до одиноко стоявшей бабы Пани.
— А где... все? — сипло спросила она.
— Лошадей увели в конюшню, — ответила старуха, которая, кажется, не замечала, что плачет. — Гурий спервоначала их обиходит, а потом уж, утром-то, баба одна из деревни придёт. Она знатно целит скотину-то... Выживут.
— А те? Из кареты?
— Их в гостиной положили. Девица-то пряталась в ларе каретном — у неё только ушибы, царапины да синяков много. А вьюнош-то её защищал. Да только много ли в той карете назащищаешь, пока та кувырком-то... — вздохнула баба Паня. — Ежели доживёт до солнца, может, и далее сумеет жить.
— Почему — только "если"?
— Порвали его сильно. Ты ж видела — копытами били-то, как молотком...
— Совсем плох? — насторожилась Лиза. — Идём. Сил ему дам побольше. — И тут же взмолилась: — Баба Паня, если дам сил — выживет? А потом, может, в город? Здесь ведь ни лекарей, ни знахарей. Разве что...
Она замолчала, не желая напоминать о той бабе из деревни, что скотину лечит.
Хотя, в их положении-то... Даже жаль стало, что сама тому не училась. С другой стороны, и она, Лиза, помочь может: тряпок найти чистых, например. А у старухи — знала она — и свои зелья есть, пусть и примитивные... А ещё утром надо бы хорошенько осмотреть сви... тварей. Не похоже, что они были настоящими, живыми. Мельтешило в мыслях что-то из библейского. Но мог ли сосед до такого додуматься?..
— Идём, баба Паня, — решительно сказала она. — Посмотрим, чем можем помочь нашим... гостям.
Следующая глава в субботу.
Выкладка ближе к девяти вечера.
Если проды не будет, в комментариях будет предупреждение.
|
↓ Содержание ↓
↑ Свернуть ↑
|
