|
↓ Содержание ↓
↑ Свернуть ↑
|
Глава 4
С приходом сентября удушливая летняя жара медленно пошла на спад, давая полям и лесам Белоруссии долгожданную передышку: растрескавшаяся земля полей понемногу начала наполнятся долгожданной влагой и прохладным ветром. Когда же в синеве небес все чаще стали проплывать перистые облака и даже небольшие тучки, то по утрам на жухлые травы начала выпадать слабая роса, а в леса вернулась зыбкая дымка утренних туманов...
Дум-дум-дум!
Всхрапнув, бывший счетовод колхоза "Червона зоря", а ныне политрук одноименного партизанского отряда дернулся от резких звуков и вновь замер, решив спросонья, что грубый стук в дверь ему попросту приснился.
— Алексеич, спишь? Тута до тебя пришли!
Дум-дум-дум!
Нехотя продравшись сквозь липкие тенета сна в реальность, он хрипло поинтересовался:
— Кого там черт принес!?
Тут же сбитая из толстых плах дверь пропустила внутрь знакомого колхозника... То есть бойца-партизана, доложившего, что в отряд пожаловали важные гости — которым вот прямо вынь да положь кого-нибудь из командиров. Длинно вздохнув и смачно выругавшись про себя, не спавший уже вторые сутки политрук глухо буркнул, что сейчас будет, после чего нехотя завозился на лежаке, спуская плохо гнущуюся ногу на пол.
— Чтоб вам пусто было... Ни раньше, ни позже!
Стянув с едва теплой печки-буржуйки не успевшие толком высохнуть портянки, кое-как накрутив их на ноги и натянув сапоги, разменявший шестой десяток лет мужчина выбрался из сумрака просторной землянки на свежий воздух. Огляделся, попутно накидывая на себя старенькую душегрейку из облицованной сукном овчины — и похромал к поджидающим его визитерам. Как минимум одного из десятка гостей незваных отрядный политрук знал достаточно хорошо: коллега-комиссар соседнего крупного отряда "Смерть фашистам" со сложно выговариваемой фамилией Кульмагамбетов уже заглядывал к ним несколько раз, на предмет познакомиться и договориться о взаимодействии. Пусть их "Червона зоря" и была невелика числом бойцов, зато в остальном было ровно как в пословице — малы, да удалы! Ибо в ночных вылазках под предводительством младлея Морозовой партизаны отряда регулярно минировали перекрестки дорог и портили рельсовое полотно, пустили под откос уже девятый железнодорожный эшелон фрицев, сожгли под сотню немецких грузовиков и автопоездов... Ну и гребли все, что только можно было найти полезного среди сгоревших и разбитых остовов техники, валяющейся на обочинах автомобильного шоссе. Часть трофеев они оставляли себе, а частью делились с соседями...
— Здравствуй, Иван Алексеевич!
При его приближении мужчина с знаками различия старшего политрука вышел вперед, и первым дружелюбно протянул руку для приветствия: пожав крепкую ладонь, Сошкин хмуро согласился, даже и не пытаясь выговорить его сложное отчество:
— И тебе не болеть, Сагадат.
Следующий гость в командирской фуражке слегка отступил от единственной девушки в их невеликом отрядце, машинально согнал складки на потрепанной форме за ремень и представился сам:
— Старший лейтенант Жанат Иманов, разведка триста седьмого кавалерийского полка. Можно просто — Евгений!
Помимо обаятельной улыбки и широких казахских скул, у этого краскома имелся на вооружении длинный немецкий штык-нож времен Первой империалистической войны, и висящая на портупее кобура-приклад с выпирающей рукояткой "Люгера-артиллерийского". Образ лихого разведчика завершала немецкая граната, торчащая из-за пояса рядом с командирской сумкой, прямой взгляд слегка раскосых глаз и подсумки с пистолетными обоймами — в общем, хоть сейчас в бой!
— Это товарищи Каплевский и Гнедин с из редакции "Красноармейской правды". Вот, решили о вас статью написать, и особо — с младшим лейтенантом Морозовой пообщаться...
Выразительно скосив глаза на свой орден Красной звезды, успевший отличиться еще в боях с японцами на Халхин-Голе старший политрук очень конкретно намекнул:
— Потому как Родина ценит своих героев! Смекаешь, Алексеич?
Очкастый репортер тут же достал из потертой сумки толстый блокнот и синий карандаш, показывая готовность немедля приступить к работе. А вот его напарник с висящим на шее фотоаппаратом в разговоре никак не участвовал: был занят, рассматривая лагерь "Червоной зори". Особенно растянутые на высоте пары метров куски полотнищ разнообразных советских и немецких маскировочных сетей, с разбросанными по ним там и сям сосновыми ветками, образовывающие единый сетчатый полог над невеликой лесной лощиной — кое-где в качестве дополнительных подпорок масксетей использовались молодые деревца и кустарник, верхушки коих смотрелись для любого авиаразведчика совсем юной порослью, пробившейся сквозь хвойно-травянистый ковер соснового леса. Кое-где склоны лощины прорезали темные провалы распахнутых дверей, ведущих в полуподземные казармы: имелись в склонах и едва заметные щели, за которыми скрывались бойницы-продухи землянок. В трех местах виднелись стопки свежесрезанного дерна и кучи грунта, за которыми проглядывали незаконченные щелястые срубы из тонких окоренных лесин, только недавно врытых в глинисто-песчаную землю для устройства дополнительных складов... Еще, в середине и на дальнем конце партизанской лощинки рукастые умельцы соорудили из крашеных автомобильных тентов и гнутых веток убедительные имитации скальных выходов. Под одним фальшивым булыганом устроили что-то вроде мастерской с парой слесарных верстаков, где возился с какой-то длинной железякой партизан, одетый в потертую форму вермахта — за исключением кителя, вместо которого на нем был немного великоватый гражданский пиджак. За верстаками виднелся невеликий горн с наковаленкой, и еще что-то достаточно объемное, заботливо укрытое все теми же подранными кусками автомобильных тентов.
— Смекаю. Только Морозова на охоте, и вернется завтра...
Под второй как бы каменной обманкой партизаны разместили два длинных обеденных стола с незаконченным каркасом будущего общего навеса; за ними начиналась внушительная поленница дров, частью скрытая за висящим на растяжках брезентовым пологом — вместо которого уже начали выкладывать-тянуть вверх землебитные стенки. Там же стояли три небольших стола с подвешенными над ними поварскими принадлежностями, несколько накрытых обрезками досок деревянных бочек и две основательно побитых армейских полевых кухни: — одна, немецкая, стояла на пеньках с вырванной передней осью; вторая была советской и оба колеса у нее были на месте. Зато на помятом корпусе поблескивал пяток прикрученных на болтики заплаток из кусков автомобильного железа... Еще внимание фотографа притягивала занимательная картинка закрепленных на бревенчатых стойках велосипедных рам, с отсутствующими колесами и накинутыми на задние приводные звездочки цепными передачами: на одном велосипеде сидел, спокойно курил и размеренно крутил педали пожилой партизан. Позади лесного спортсмена виднелась некая непонятная конструкция с проводками, часть которых была подключена к коротким рядкам вполне узнаваемых банок автомобильных аккумуляторов — так что общее назначение велотренажера было интуитивно-понятным. Хотя москвичу все сильнее хотелось подойти поближе и все тщательно оглядеть, или даже пощупать своими руками... Меж тем, остальные гости твердо настроились увидеть основную причину их появления:
— Какой еще охоте, Алексеич?
— Снайперской, епт!
— Что ты мне тут выдумываешь? Немчура наш лес с середины августа по новой грунтовке объезжает, за два километра от старого шоссе! И конные патрули вдоль железной дороги пустили: какая тут может быть охота?
— Ну пустили, ну объезжают: и что теперь, фашиста не бить?
— Нет, ну... Кхм, а председатель где?
— Вчерашним днем мы немецкий эшелон подорвали...
— Да уже в курсе!
— Гансики сначала санитарный поезд прислали, часов пять своих убитых-покалеченых собрали, потом до вечера вагоны растаскивали. Как только уехали, Михалыч с мужиками отправился трофеи собирать: как раз Морозова им проходы в минных полях протропила. Сейчас все наверняка на опушке отсыпаются, после ночной-то страды...
В голосе у Сошкина невольно проскользнула легкая зависть.
— Где-то ближе к ужину вернутся.
— Так что, ты один на хозяйстве остался, что ли?
— Ежели прям невтерпеж, могу проводника дать: тут недалеко, километров восемь будет — правда, все больше по буеракам и болотам.
Пошептавшись с напарником, очкастый корреспондент ловко вклинился в разговор:
— Извините, товарищи: раз такое дело, то мы пока осмотримся тут у вас? И, может, есть в наличии кто-то из бойцов, кто воевал вместе с товарищем младшим лейтенантом с самого начала войны? Мы бы тогда уже начали набирать фактаж.
— Я ж сказал: нет пока никого, будут к вечеру...
Поморщившись от простреливший голову боли (вторые сутки на ногах, чтоб его!), хромой политрук огляделся по сторонам — и подозвал маячившего невдалеке бородача лет сорока, держащего на сгибе руки трофейный карабин Маузера. Так, чтобы случись надобность, можно было разом вскинуть и стрельнуть в дорогих гостей.
— Тимофей, отведи людей в гостевую казарму, пусть отдохнут перед ужином. Потом проведи товарищей из газеты по лагерю и по округе, куда можно: пусть поглядят, как мы тут живем-воюем.
— Сделаем, дядько Иван!
Вместе с пятеркой рядовых бойцов и представителями комсомольской прессы ушел и бравый старлей Иманов — оставив с двумя политработниками молоденькую девчонку в форме ефрейтора войск связи, и небольшую кучку непонятного багажа на земле.
— Кстати, Алексеич: я ж тебе радистку привел! Давно же просили? Вот, будет теперь у вас своя связь со штабом Минской бригады, и даже с Большой землей!..
Вытянув из кармана кисет с махоркой, Сошкин слегка прищурился:
— Связь, это хорошо. А как звать-то нашу связь?
Слегка порозовев, восемнадцатилетняя радистка сделала два строевых шага вперед и бросила руку к обрезу пилотки:
— Здравия желаю товарищ политрук! Ефрейтор Юлия Акмолова прибыла для дальнейшего прохождения службы!..
Насыпая крупинки самосада на полоску бумаги, изначально бывшую частью путевого листа на немецком языке, заместитель председателя отряда задумчиво хмыкнул:
— А скажи-ка, девонька, нам рацию какую дали: так себе, или хорошую?
— "Север-два-бис" очень хорошая радиостанция, товарищ политрук!
— Ну, раз такое дело, пойдем, устрою тебя. Что тут из твоего хозяйства?
Радистка, обогнув лежащие на земле два чемоданчика и сложенный втрое переносной фотоштатив, брошенные на произвол судьбы гуляющими по лагерю корреспондентами, поправила на спине тощий вещмешок — и решительно вцепилась в две угловатые холщевых сумки. Зря: их тут же отобрало хромоногое начальство, без заметного напряга закинув обе брезентовые лямки на свое плечо: следом и товарищ старший политрук подхватил с земли еще один, и куда плотнее набитый чем-то вещевой мешок. Пройдясь немного под тенистыми полотнищами маскировки, двое мужчин и одна девушка исчезли в глубинах одного из дверных проемов — за которым обнаружилось слегка мрачное, но в целом неожиданно уютное и даже местами светлое подземелье, отстроенное из тщательно ошкуренных и пропитанных чем-то бревен. Метрах в трех от входа к потолку была прикручена небольшая автомобильная фара, от которой вглубь командирской землянки уходил собранный из отдельных кусков провод; и еще один спускался по стенке вниз, оканчиваясь автомобильным же тумблером-переключателем. По обе стороны в бревенчатые стены были врезаны по две двери, и еще одна едва виднелась в самом конце коридора. Позже Юлия узнала, что за ней была галерея с выходами в соседние казармы, так как все рукотворные подземелья были отстроены одним комплексом — рассчитанным на вполне комфортное проживание (а случись надобность, так и недолгую оборону) отряда в сто двадцать штыков. Ныне же в нем обитало всего лишь семьдесят восемь разнополых бойцов, и жилого пространства оставалось с изрядным запасом. Спасибо военным инженерам и строителям, загодя позаботившимся о нуждах простых партизан... А также партийно-хозяйственному активу колхоза "Червона зоря" и трем семьям особо упертых хуторян, отказавшихся весной этого года бросать налаженное хозяйство ради переезда в безопасный тыл. Вот они-то и доработали-улучшили с подачи младшего лейтенанта Морозовой типовой проект НКВД.
— Так, Юля: разместишься с нашим лейтенантом, потому как хоть ты и не командный состав, но и с поварихами тебе делать нечего — они бабы семейные...
Появившийся в мужской руке борозчатый ключ почти бесшумно отомкнул кованную дужку замка и перекочевал в девичью ладонь.
— Ключ от этой двери есть у председателя отряда, младшего лейтенанта Морозовой, и теперь вот у тебя. Попозже дам шнурок, повесишь его на шею — не снимать даже в бане, ни под каким видом не отдавать в чужие руки, и само собой, никого постороннего не пускать! Запомнила?
— Так точно!
Шагнув в наполненный густым сумраком отсек, с едва пробивающимся в узкую бойницу-продух дневным светом, радистка тут же непроизвольно встала. Потому как прямо напротив двери на самодельных плечиках висела командирская форма РККА, а рядышком — отглаженное серо-зеленое форменное пальто, китель и юбка связистки вспомогательных войск люфтваффе. Под одеждой стояло шесть новеньких автомобильных канистр, и немного наособицу — поблескивающая нержавеющей сталью сорокалитровая фляга для молока. Рядышком на низенькой лавке лежал рядок десяток стопок полной формы-фельдграу вермахта, и громоздились один на другом три больших чемодана; центру отсека занимала чугунная печка-буржуйка с отлитой прямо на боку надписью "Завод имени Кагановича", и уходящей куда-то в потолок коленчатой вытяжной трубой... Проигнорировав невольную заминку молоденькой ефрейторши, деловитый политрук слегка подпихнул ее в спину, и этой же рукой повел влево от дверного проема:
— Устраивайся вон на том лежаке. Как служить будешь, тебе чуть позже Морозова подробно растолкует: все равно ни я, ни председатель колхоза... Нашего отряда, в этих ваших делах с радиосвязью толком не понимаем.
— Так точно!
— Да, еще: пока не освоишься, одна за пределы лагеря не выходи — у нас тут кое-где мины и растяжки выставлены. Обед уже был, но, если сильно голодная, подойди к поварихам — бабоньки что-нибудь придумают. Все, устраивайся.
— Товарищ политрук, разрешите обратиться? К рации еще полагается два запечатанных шифроблокнота, они у товарища старшего политрука!
— Да? Ну, раз полагается, значит получим.
Направляясь в штабную комнату, Сошкин потянулся было за кисетом, но вспомнил, что как бы уже собрал самокрутку — после недолгих поисков обнаружив ее у себя за ухом. Однако свежему никотину предпочел горячий чаек, ради которого разжег трофейный примус, с уже стоящим на рожках полным чайником. Тоже, разумеется, трофейным: младший лейтенант Морозова была девушкой очень обстоятельной и хорошо понимающей жизнь — оттого так и пришлась по душе правлению колхоза... Да тьфу ты! Командованию партизанского отряда "Червона зоря".
— Вот, Алексеич, от сердца для тебя оторвал: свежие, всего три дня назад с очередным самолетом доставили.
Развернувшись от заваленного всяким-разным длинного узкого столика (верней сказать, доски-полочки для боеприпасов, устроенной под двумя бойницами-продухами), Сошкин довольно заулыбался при виде чуточку помятых газет "Труд", "Известия" и "Комсомольская правда". Шагнув, он подхватил печатное слово недельной давности, и с удовольствием втянул едва ощутимый запах типографской краски. Привет с Большой земли!
— Кстати, пока не запамятовал: держи основной и запасной шифроблокноты, и графики выхода на связь.
Достав из командирской сумки два бумажных свертка с тщательно проклеенными швами и проштемпелеванный грозными печатями и надписями, кадровый военный политработник шмякнул их на стол и подсказал гражданскому коллеге:
— Прямо на внешних конвертах распишись с указанием должности, и проставь даты... Вот, порядок! А это вашему отряду прямиком из штаба Минской партизанской бригады передали. От всей души поздравляю!..
Пододвинув под руку коллеги картонную укладку красного цвета с черными уголками, Сагадат Мендыгожинович начал вытаскивать из вещмешка небольшие коробочки из плотной фибры, окрашенной в благородный багрянец — укладывая их в аккуратные стопки по пять штук.
— Всем участникам той засады, где вы автоколонну с двумя бронеавтомобилями сожгли, взвод фрицев положили и немецкого коменданта Дзержинска прибили — медали "За Отвагу". Еще утвердили представления на следующие звания для семерых наиболее отличившихся.
Торопливо вытягивая из чехла свои очки, Сошкин воодушевленно пробормотал:
— Это хорошо, это правильно!..
— А вот список ваших представлений к медали "За боевые заслуги" почти весь завернули обратно: утвердили только тем, кто непосредственно эшелоны под откос пускал. Вы ж в представление к наградам чуть не половину отряда вписали!
Перебегая глазами по строчкам приказов, отрядный политрук заверил коллегу:
— Вписали, потому как у нас в отряде все исправно воюют...
— Что, даже поварихи?!
— А ты не смейся, Сагадат. Бабоньки у нас боевые, каждая хоть по разку, да стрельнула в мадьяр. Ладно, с наградами еще наверстаем: чай, у немцев поезда еще не закончились!
— И то верно. Да, по тебе с председателем насчет награждений решает начштаба Минской бригады. Хорошо воюете!
— Ну дык, стараемся! Слушай, а где наградной лист на нашу Александру?
— В самом низу смотри.
Нетерпеливо пролистав стопочку коричневатой писчей бумаги с машинописным текстом, счетовод-политрук быстро вчитался:
— Следующее звание, и... Все?!? В штабе бригады чего, совсем совесть потеряли?!? Мы с Михалычем представление на орден писали!
— Тихо, Иван Алексеевич, не дави горлом. Тут, понимаешь, момент политический нарисовался...
— Какой еще момент?!? Что, возрастом не вышла? Зато так боевую работу отряда поставила, что мы тут сразу в передовики производства вышли!.. Да она сама, лично — немчуры и мадьяр столько настреляла, что их зольдбухами и смертными жетонами целый ящик из-под снарядов набили! Сводить на склад, показать?!?
— Она-то стреляет и взрывает, а нам потом от фрицев прилетает... Позавчера расположение отряда едва авиабомбами не накрыли!
— И чего? Маскируйтесь лучше! Страна годами от себя отрывала последнее, чтобы своих защитников сытно кормить-поить и всем обеспечивать! У тебя же в твоем сводном отряде одни военные? Меткие стрелки есть? Минеры есть? Толковые командиры есть? Даже четыре пушки и минометы имеются — сам ведь хвалился?.. Вот и воюйте, как положено!
— Да не ори ты, Алексеич! Как можем, так и воюем... Я ж тебе говорю: ее подвигами в Центральном Штабе партизанского движения заинтересовались — чуть ли не сам товарищ Пономаренко!.. Вон, военкора прислали с фотографом: может, ее как-то иначе отметят. И вообще, руководству в Москве виднее!..
Нервными движениями запихивая наградные листы обратно в укладку, политрук Сошкин вдруг замер, а затем голосом, полным чернейших подозрений, предположил:
— К себе ее хотите забрать? Вон какого бравого старлея с собой привел, переманить думаешь? А вот это видели?!?
Оглядев подсунутый к носу по-пролетарски крепкий кукиш, гость побурел лицом, но от перехода на личности воздержался: во-первых, уже знал, каким упертым может быть недавний счетовод. Во-вторых, ему и о партийной дисциплине напоминать было бесполезно: Сошкин был коммунистом с еще дореволюционным партийным стажем, а Сагадат вступил в ВКП (б) только в двадцать четвертом году. В-третьих, в претензиях колхозника была доля правды... Небольшая, конечно! Но признавать это мужчина не спешил.
— Мне что приказано, то и исполняю! А подозрения твои, Иван Алексеевич, обидные: одно дело делаем.
— Делаем одно, да каждый по-своему... Председателю сам будешь объяснять штабные резоны. И разведку свою от нашего лейтенанта держи подальше: она девушка серьезная, шуток не понимает!
— Да он по служебным делам, насчет совместного разведвыхода!..
— Ну да, как же. А то я не видел, как он гарцевал вокруг нашей радистки!
К счастью, дальнейший накал беседы сбил забурливший на керосинке чайник: пока хозяин щедро сыпал в две кружки заварку иван-чая с добавлением других травок, и заливал все это дело кипятком, гость сначала перевел дыхание, а следом — и тему разговора:
— Последние новости знаешь?
— Это какие?
— Сегодня в утреннем сообщении Совинформбюро передало: немцы на море англичан разбили.
— Пф! Нам-то что с того?
— Мне наши радисты шепнули, что Гитлер объявил о начале десантной операции... Как там ее... "Морской лев". Будут прямо в Великобританию высаживаться!
Неопределенно хмыкнув, Сошкин подхватил лежавшую на полке солдатскую фляжку, скрутил пробку и плеснул чего-то тягуче-темного в обе кружки — после чего протянул одну из них гостю, который ответно выложил на стол коробку свежих папирос.
— Угощайся, Алексеич!
— Это мы завсегда с радостью: только пойдем-ка дымить на свежий воздух.
Послушно подхватив горячую кружку и пристроившись за коллегой, Сагадат Мендыгожинович светским тоном поинтересовался:
— Слушай, я что заметил: что ты, что все остальные стараетесь внутри землянки не курить. Это почему так?
Выйдя наружу и направившись к длинным столам многоцелевого назначения, на дальнем краю которых пара пожилых женщин размеренно чистила немаленькую горку картошки, а посередке сидела перед эмалированными тарелками и так же размеренно работала ложками четверка возрастных партизан — хромоногий политрук негромко пояснил:
— У нас председателя еще в Первую империалистическую немчура снарядами с хлором прямо в окопах накрыла: он там и левую руку оставил, и легкие едва не выхаркал. Вот, с той поры заходится кашлем на любой дым и табак — его потому Пихалычем и прозвали.
— Ах вот оно как? Гм, а я, грешным делом, подумал на другое...
Заместитель председателя отряда дипломатично промолчал. Ну да, после Гражданской войны мужиков было мало, а одиноких вдовушек-солдаток наоборот, хватало с избытком — ну так это когда было?!
— Поня-ятно.
Усевшись ровно посередке стола, первым делом Сошкин с удовольствием хлебнул душистого чая с едва заметным медвяным привкусом. Вторым же вытянул папиросину "Нашей марки" из картонной коробки, смял губами бумажную гильзу и подкурил: горячий травяной взвар с толикой спиртовой настоечки и первая длинная затяжка прошлась по мозгам наподобие проволочного ершика, на время разогнав сонливость и усталость.
— Так что думаешь, Алексеич, по последним новостям? Как считаешь: удержат остров союзнички?
— Они-то? Пф, на суше англичанка так себе боец: в коленках жидковата. Хотя, с ними ведь французы будут воевать? Ну, глядишь, сколько-то в обороне и протянут. Наверное.
Помрачнев, старший политрук подтянул себе на колени командирскую планшетку, повозился немного, и выложил на стол несколько разнокалиберных листков — сдвинув верхний с мелким убористым текстом гостеприимному хозяину:
— На-ка вот, ознакомься: разведсводка прямиком из Центрального штаба.
Пока Сошкин вытягивал из внутреннего кармана замшевый чехол с очками и пристраивал полезную оптику на глаза, гость озвучил главные новости сам:
— Все охранные части венгров из Дзержинска и городков поменьше отправляют на подмогу французам, а на их место перебрасывают сразу целую бригаду румын, в которой одна дивизия — кавалерийская. Еще ожидается добровольческий легион СС "Нидерланды"... Похоже, достали мы фашистов до самой печенки, а, Алексеич? Теперь плотно обложат.
Закончив читать небольшую сводку, отрядный политрук снял старенькие очки и бережно устроил их поверх чехла.
— Ну, насчет голландца мы еще поглядим, кто кого: а мамалыжники как вояки...
Смачно сплюнув на утоптанную землю желтой от никотина слюной, Сошкин наглядно проиллюстрировал свое мнение касательно боевых качеств румынских армейских частей.
— А это что у тебя, Сагадат, никак немецкие листовки? Не забывают о нас фрицы, заботятся: если бы не они, мужики бы лопухами подтирались...
Осклабившись довольной улыбкой, гость протянул хозяину жиденькую пачку вражеской агитации — из той, что регулярно разбрасывали над лесом самолеты-разведчики люфтваффе. Только в этих листовках вместо уговоров сложить оружие и сдаться, дабы проследовать в приятный и необременительный плен — крупным текстом гарантировалась награда в семь тысяч рейхсмарок. Не просто так, конечно, а за выдачу представителям оккупационных властей живого младшего лейтенанта Морозовой, либо ее тела с документами. Ну и чтобы соискатели награды ничего не напутали, составители листовки заботливо перечислили основные приметы изрядно доставшей их своей неуемной активностью подрывницы и снайперши — и даже утрудились найти приличного художника, изобразившего ее примерный портрет.
— Вот оно, значит, как?
Обсудить вражескую агитацию двум политработникам помешало возвращение военкора и фотографа "Красноармейской правды", за которыми размашисто косолапил чем-то недовольный лейтенант-кавалерист. Усевшись на обструганное бревно рядом с заместителем председателя партизанского отряда, газетчик тут же напористо поинтересовался:
— Товарищ, что же вы не сказали, что вчера спасли экипаж нашего подбитого бомбардировщика? Кстати, а где сейчас летчики, нам бы пообщаться? Или, может, сначала вы сами что-то расскажете?
Невольно поморщившись от прострелившей голову боли, спаситель затушил и смял о каблук сапога остаток папиросины, потерев лицо и виски:
— Да чего рассказывать: вчерашним днем наша "пешка " плюхнулась на брюхо возле колхозного поля, где мы ночами потихоньку цыбулю подкапываем. Пропахала там изрядную борозду, правое крыло — сплошные лохмотья, в корпусе тоже дырок хватает. Ну, достали живых летунов, потом тело стрелка-радиста... Побились ребята крепко, но ничего: Александра летчику порезы на морде лица зашила, штурману ушибы обработала и обоим по стакану какой-то полезной гадости споила — пару-тройку дней отлежатся, и будут как новенькие.
Синий карандаш в руке военкора буквально летал по блокноту, сокращая целые слова до коротких обозначений.
— Что с самолетом?
— Отлетался. Что смогли, то открутили и унесли, а остальное так и лежит на поле. Вокруг леса таких остовов хватает!.. До позднего утра возились, потом еще стрелка-радиста хоронили...
— Кхе-кха!
Поглядев на деликатно кашлянувшего старшего политрука, Сошкин без труда понял его намек:
— Не только наши, конечно, лежат: немецких самолетов тоже хватает. Вон там, километра не будет, пара "Хейнкелей" в пересохшее болото воткнулись: мы их потихоньку на металл разбираем. Из их обшивки хорошие портсигары получаются! У соседей к востоку от нас три или четыре "Юнкерса" крупными кусками на прогалинах валяются, и обломки "Мессера" рассыпаны.
Вновь поморщившись от запульсировавшей-занывшей на затылке жилки, заместитель председателя партизанского отряда потер виски и перевел стрелки на коллегу:
— Да вы лучше Сагадата поспрашивайте: его отряд на западном краю леса сидит, у них такой падалицы хватает. И наши подбитые летчики все больше у него приземляются.
— Поговорим, обязательно поговорим... Но сначала — со спасенным вами экипажем.
— Я же сказал: дрыхнут парни, без задних ног. Как сами проснутся, тогда можно будет.
Отлистнув десятка два страниц в блокноте и бегло проглядев заметки, военный корреспондент нехотя согласился:
— Подождем. А пока: как бы нам с вашим военнопленным поговорить? А то он от нас бегает.
Хозяйственно прибрав в свою планшетку разведсводку и стопочку листовок, Иван Алексеевич повернул голову к мастерской — и ожидаемо не увидел там гефрайтера Биссинга, еще недавно бодро вычищавшего от нагара снятый с почившего бомбардировщика крупнокалиберный авиационный пулемет.
— Ну, во-первых, не военнопленным, а кандидатом на вступление в наш партизанский отряд...
— Из фашистов в партизаны, значит? Лихо!
Покосившись на говорливого разведчика, Сошкин глотнул остывающего чая и продолжил:
— Во-вторых, никакой он не фашист: в гитлеровской партии никогда не состоял, всю жизнь слесарил на автотранспортном предприятии — а в армию его загребли по мобилизации. В-третьих, он полезный: хорошо разбирается в разных железках, и учит мужиков на немецком балакать. Сам-то он по-нашему еще плохо говорит, но, если вам очень надо?..
Быстро записав очередные интересные сведения в блокнот, военкор подтвердил:
— Надо! Это же замечательный пример того, как немецкий пролетариат переходит на нашу сторону, и тем самым...
Оба москвича едва заметно дернулись и задрали головы вверх, услышав характерный звук приближающегося самолета. Разом напружинились и привстали, в полной готовности бежать и прятаться по команде "Воздух!", но заметив спокойствие партизан, медленно уселись обратно. И тут же начали высматривать источник характерного гула: не сразу, и не без труда, но все ж таки разглядев сквозь масксети и густые вершины высоких сосен — характерный двухбалочный силуэт немецкой "Рамы", под крыльями которой висела четверка небольших авиабомб. Почти скрывшись из виду, "Фокке-Вульф 189" вдруг задрал нос и начал набирать высоту: одновременно из его кабины вывалилось что-то небольшое, тут же рассыпавшееся на множество маленьких белых точек листовок, что на манер осенних листьев начали кружить, разлетаться в стороны и — медленно планировать на лес.
Заглянув в кружку старшего политрука и досадливо покривившись от вида кипрейного чая, лейтенант Иманов небрежно обронил:
— Разлетались, стервятники... Мы у себя в отряде одну "Раму" ссадили с неба сосредоточенным ружейно-пулеметным огнем и еще две обстреляли — теперь не рискуют ходить над головами!
Меж тем, не только отцы-командиры проигнорировали угрозу с неба: поварихи тоже продолжали дочищать загодя отмытую картошку, не собираясь куда-то бежать. Единственно, когда через несколько минут откуда-то с востока раздались едва слышные хлопки, женщины ненадолго подняли головы и перебросились несколькими неслышными фразами — после чего вернули внимание к постепенно уменьшающейся горке светло-коричневых клубней. Пара газетчиков, в своих непрерывных командировках по Западному фронту уже не раз попадавшая под вражеские авианалеты, от вида такой идиллии окончательно успокоилась — и проявила закономерный интерес:
— Это же недавняя "Рама" по кому-то отбомбилась?
— Она. Не оставляют нас немчики своими заботами: эти вот, на самолете, помогают в заготовке дров.
— В каком смысле?
Деликатно прикрыв могучий зевок ладонью, Сошкин равнодушно (потому как спать хотелось все сильнее) пояснил:
— Мы в нескольких километрах отсюда ложный лагерь устроили, между торфяником и старой вырубкой леспромхоза. Тропинки натоптали, костры по ночам иногда палим, по "Рамам" из пулемета постреливаем... С земли-то сразу понятно, что это обманка: но с высоты за первый сорт идет. Эти вот дурачки прилетят, бомбы с листовками сбросят и довольны; мы же в ответ изображаем, что после бомбардировки лагерь немного в сторонку перенесли. Из веток накидаем видимость шалашей и землянок, потом понемногу ломаные деревья распиливаем и к себе утаскиваем...
Зависнув на несколько секунд, военкор торопливо застрочил в блокноте: Сошкин же, успешно подавив очередной сонный зевок, внезапно посветлел лицом. Через несколько секунд, пролетев между опорами низкого "неба" из масксетей, крупный ворон бесшумно спланировал прямо на стол возле отрядного политрука — и пока гости удивленно округляли глаза, птица немного повозилась с небольшим футлярчиком, закрепленным на ее лапе, вытягивая клювом что-то маленькое и белое. Странно, но поварихи, едва ли не проигнорировавшие недавнее появление в небе авиаразведчика, заметно оживились при виде куда более мелкого летуна...
— Ого! Это что у вас, такие почтовые голуби в Белоруссии водятся?..
Вразвалочку дошагав до Ивана Алексеевича и бросив на подставленную им ладонь крохотный рулончик бумаги, ворон поочередно оглядел фотографа вишневыми бусинками глаз и на диво внятно ответил:
— Пр-ридур-рь!
Замерев, газетчики удивленно захлопали глазами; дружно заухмылялись старший политрук со старлеем — что же до Сошкина, то его куда больше интересовало содержимое записки, и еще один поистине шкурный вопрос:
— Хугин, ты пока до меня летел, Виктора Михалыча не видел?
Помолчав немного, Птиц басисто заверил:
— Скор-ро!
После чего в несколько мощных махов крыльями перелетел на короткую толстую ветку, воткнутую возле одной из бойниц-продухов командирской землянки: уверенно протиснувшись меж стеблей сухой травы, ворон скрылся внутри — оставив гостей приходить в себя от удивления. Игнорируя посыпавшиеся от корреспондентов вопросы, заместитель председателя отряда нацепил очки и бережно развернул записку: прочитал, непроизвольно шевеля губами в процессе, и довольно улыбнулся:
— Ну вот, еще под три десятка гансиков упокоили!
Запихнув клочок бумаги в карман и повернув голову к поварихам, политрук громко позвал:
— Виталина!
Одна из женщин тут же отозвалась:
— Ась?
— Ускоряйтесь, мужики с Михалычем уже на подходе! Тимофей, ты где там?..
Из темного провала-дверного проема позади гостей тут же проявился силуэт уже знакомого им партизана — что объясняло ощущение чужого взгляда, которое они порой чувствовали своими затылками и спинами.
— Давай, буди всех: пусть еще воды натаскают, и баней займутся...
Терпеливо дождавшись, пока отрядный политрук раздаст ценные указания, военкор Каплевский подсел к нему поближе и начал нагло домогаться-любопытствовать:
— Товарищ, а это что за птичка такая сейчас прилетала?
Мученически вздохнув, Сошкин на остатках терпения ответил:
— Ручной ворон лейтенанта Морозовой.
— А что?..
— Со всеми вопросами о нем обращайтесь к ней!
— Угум, поспрашиваем... Я правильно понимаю, что она с бойцами вашего партизанского отряда недавно уничтожила еще каких-то фашистов?
Окинув взглядом горящего служебным энтузиазмом москвича и осознав, что он так просто не отстанет, Иван Алексеевич нехотя достал из кармана короткое послание. Взвесил на руке, и без особого желания передал товарищу Каплевскому — над которым тут же навис его напарник-фотокорреспондент.
— Это что, такой партизанский шифр? И что означают эти цифры и значки?
— Вот этот — немецкие железнодорожники: рядом значок фугасного заряда и значок трофейных шпрингмин. Вот той закорючкой она венгров из охранных частей обозначает. Этим показывает, что закрыла проход в наших минных полях возле леса.
— Так-так: три шпрингмины, и... Это же изображение пули, я правильно понимаю? Отлично, просто отлично!
Синий карандаш в руках военкора буквально летал по страницам блокнота перенося на них материал сразу для нескольких отличных статей: и пока газетчик этим занимался, старлей углядел кое-что интересное. Во-первых, вышедшего под свет закатного солнца заспанного партизана в форме младшего сержанта РККА. Во-вторых, занося ведра с картофельными очистками на кухню, одна из поварих отдернула брезентовый полог, за которым оказалось не продолжение поленницы дров — а проход в что-то вроде вкопанного в склон лощины бревенчатого загончика-склада. Всю его левую стенку занимал высокий штабель брезентовых и джутовых мешков с картошкой; вдоль торцевой стенки тускло поблескивали покатыми боками с десяток дюралевых сорокалитровых фляг, и деревянный ларь с откинутой крышкой — в который женщина и вытряхнула картофельные кожурки. Но интереснее всего выглядела правая стена: там на вбитых в землю подпорках было устроено что-то вроде стола, на котором собрали немудреный аппарат с парой вместительных баков, корытцем для воды и медным змеевиком, лучше иного транспаранта выдающим предназначение данной установки.
— О-о? Да вы тут основательно устроились, как я погляжу: в соседней лощине целое подсобное хозяйство развернули — коровник отстроили, птичник соорудили, сеном основательно запаслись... Но самое главное поближе к кухне разместили, а? Так-то что не воевать, да, товарищ политрук?
Неправильно истолковав интерес Иманова, счетовод-политрук сходу окрысился:
— Всю эту скотину и птицу привели с собой те хуторские, что вступили в наш отряд в самом начале войны! Колхозного добра тут ни травинки, ни зернышка!!! А то, что мы копаем картошку с полей, так на это есть особое указание штаба Минской бригады: нас Большая земля не снабжает, как некоторых — мы даже взрывчатку сами себе из снарядов вытапливаем!
Всполошившись, старший политрук тут же поспешил вмешаться:
— Тихо-тихо, Алексеич! Ты чего на пустом месте завелся? Старлей ни на что такое и не думал намекать.
Наконец-то отследив направление взглядов наглого копытника, Сошкин успокоился так же быстро, как и вспыхнул:
— Ну так и спросил бы прямо! Есть такое, гоним понемногу из картофельных очисток. Спирт. Сугубо для медицинских целей: лекарствами нас немец не балует, а лечиться от болячек как-то надо, вот и делаем настойки на травах.
Посыл гости расшифровали правильно: угощать их высокоградусным натурпродуктом никто не собирался. Поскучнев, неунывающий старлей тут же покинул стол и направился к партизану с петлицами пехотного младшего сержанта, явно намереваясь учинить тому пристрастные расспросы. Следом за ним Сошкин избавился и от назойливых газетчиков, отправив их пообщаться с кандидатом в советские партизаны — сам же все чаще поглядывал в ту сторону лощинки, что вела в глубь леса. Увы, но сбагрить куда-нибудь еще и коллегу-политрука не получилось, так что пришлось терпеть его рядом с собой:
— Иван Алексеич, ты чего как ежик, во все стороны иглами топорщишься? Не с той ноги сегодня встал, что ли?
— Встал? Да я едва пару часов поспать успел до вашего прихода!
— На нас эти москвичи тоже, знаешь ли, как снег на голову свалились!.. И на Жената ты зря так разошелся: он так, по-доброму позавидовал. Мы ведь тоже и картошку копаем с тех же полей, и своим подсобным хозяйством понемногу обзаводимся...
Запнувшись, старший политрук остатков сто шестой казахской кавалерийской дивизии с едва уловимой тоской продолжил:
— Коней вот только совсем мало у нас: и держать негде, и кормить нечем. Уже половину пришлось...
Вздохнув и буркнув что-то на родном языке, товарищ Кульмагамбетов внезапно поинтересовался:
— Алексеич, а что это у тебя лейтенант Морозова в беспартийных ходит? Нет, само собой, по возрасту ей даже кандидатство на вступление в партию не светит: но уж в комсомол-то — прямая дорога?..
Уловив боковым зрением что-то непонятное-черное, гость повернул голову и непроизвольно дернулся, обнаружив недалеко от себя тихо сидящего на ошкуренном бревне ворона.
— Ух, шайтан кыс!..
Недовольно зашипев на мужчину из-за его резкого движения, крылатый сосед отодвинулся подальше и слегка раскрыл клюв — отчего у мужчины создалось полное впечатление насмешки. Не выдержав такого нахальства, политработник махнул на него рукой и повторил уже по-русски:
— Чертова птица! Кыш отсюда!!!
Басисто и уже точно насмешливо каркнув в ответ, ворон несколько раз скакнул по бревну подальше — и опять замер, не собираясь никуда улетать. Впрочем, продолжить разговор о делах отрядных-партийных у гостя и хозяина уже не вышло: еще минуту назад пустая, лощинка внезапно начала наполняться наконец-то вернувшимися в свой лагерь партизанами. Заходя под полог масксетей, пожилые, зрелые и молодые мужчины с нескрываемым облегчением скидывали с себя разнообразные мешки и ящики, аккуратно укладывали на землю самодельные носилки с какими-то баулами, небрежно сваливали увязанные веревками стопки новеньких немецких шинелей и исподнего. Последними появились одна за другой четыре двухколесные тележки, нагруженные, что называется "с горочкой": с нескрываемым облегчением выпутываясь из их постромок, усталые партизаны усаживались рядом и доставали — кто фляжку с водой, кто пачку трофейных сигарет.
— Ну куда вы ее тут кладете! Сразу на склад масло заносите!..
Процессом перемещения честно затрофеенных материальных ценностей уверенно руководил крепкий и рослый мужчина лет шестидесяти; один рукав его потертого брезентового плаща был аккуратно заправлен в карман, так что он был единственным, кто ничего на себе не тащил. Что не помешало ему начальственно рыкнуть на двух бойцов, взопревших от тяжести и неудобных габаритов пятидесятилитровой бочки с каким-то растительным маслом — заставив их утащить ее в один из недоделанных бревенчатых срубов.
Убедившись, что все идет как надо, главный партизан "Червоной зори" окинул внимательным взглядом горку законных трофеев, и неспешным шагом направился к двум политрукам. Поправка: к одному, потому как Иван Алексеевич бросил гостя и поспешил донести до давнего друга и начальника самые важные на его взгляд новости — с чем успешно справился аккурат к моменту, когда председатель партизанского отряда неторопливо добрался до центра лагеря.
— Здравствуй, Виктор Михалыч!
— И тебе не хворать, Сагадат Мандыгожинович!..
Едва заметно поморщившись от не совсем правильно произнесенного отчества, товарищ старший политрук только и успел набрать воздуха для следующей фразы — но его опередил низкий голос председателя отряда.
— Лексеич, давай-ка иди отдыхать: мы тут и без тебя управимся.
Кивнув, отрядный политрук с нескрываемым облегчением ретировался: уходя, он еще успел услышать обрывок начавшегося разговора:
— Слушай, Сагадат, каким местом в штабе бригады думают? Когда будет зимняя обмундировка? Меньше недели до октября осталось! Мне что, мужиков в немецкую форменку одевать, а? Нет, ты скажи мне, как старший политрук: это что за ерунда такая?!? Фашистов уже в зимнее начали переодевать, а мы что, первого снега ждем? Я ведь с этим вопросом и до Центрального штаба дойду, если понадобится!!!
Услышать, и злорадно улыбнуться: уж Пихалыч-то сто процентов отыграется на всех гостях за его вынужденную бессонницу...
|
↓ Содержание ↓
↑ Свернуть ↑
|
