Женщина была блондинкой в черном бархатном платье дорожного типа, чтобы можно было проходить сквозь узкую простонародную дверь или садиться в карету, в которой уже сидит не более, чем один человек.

Прибывшие не стали представляться или здороваться с нами, а просто сели на свободные стулья.

Граф достал из бокового кармана бумажку и положил ее перед нами на стол. На бумажке было написано: Дабор (d'abord), Дузьем (deuxi"me), Трозьем (troisi"me), Кватрем (quatri"me). В переводе это обозначает: Первый, Второй, Третий, Четвертый.

Я видел, как вытянулись лица у моих компанейцев, которые не представляли, что это обозначает и ждали разъяснений, но гости не спешили с разъяснениями, изучая нашу реакцию. А реакции не было. Если кто-то спросит, что это, то тот будет признан круглым дураком, просто немного умнее остальных.

— А пятого до сих пор не нашли? — невинно спросил я.

Я видел, как заиграли чертики в глазах Рошфора и его спутницы. Миледи не выдержала и захохотала первой и вслед за ней захохотал и граф.

Когда миледи смеялась, то было видно, как под ее платьем колыхалась грудь, не стесненная корсетом, да и корсет был надет с такой слабиной, не скрывающей Рубенсовской прелести ее телосложения.

— А она хороша, — подумал я, — от такой сладкой приманки может отказаться только полный импотент и то ему бы всю ночь снилась эта женщина, да еще в таких позах, до каких вряд ли бы додумался человек нормального развития.

Миледи заметила мой взгляд и приподняла руки, чтобы поправить прическу, удерживаемую маленькой шляпкой, проткнутой двумя бамбуковыми спицами, напоминающими морские кортики и заставляющие людей быть осторожными в общении с этой женщиной.

— Я предлагаю пойти в мою комнату и там продолжить разговор, — сказал я, — здесь слишком много чутких ушей, старающихся услышать то, что им не положено знать, а в это время слуга перенесет все с нашего стола ко мне и приготовит ваши комнаты для отдыха. Вы же не поедете на ночь глядя в обратный путь, потому что вам уже торопиться некуда.

— Что вы имеете сказать, сударь, — начал закипать Рошфор, — подчеркивая, что нам торопиться уже некуда.

— А окиньте взглядом обеденный зал и прикиньте, сколько ушей уже навострилось в нашу сторону, — ответил я. — Не только моим спутникам интересно, с какими секретами вы приехали.

— А он прав, — сказала миледи, — они не только хотят услышать наш разговор, но и пялятся на меня. Провожайте же в свои апартаменты, — это она уже обратилась ко мне.

Я сказал Иван Петровичу, то есть Жан-Пьеру, чтобы он отдал распоряжение хозяину приготовить номера для важных гостей и накрывать в моей комнате стол на шесть человек. И не пытаться дешевые блюда выдавать за сверхдорогие деликатесы.

Как-то естественно получилось, что руководство всем мероприятием я взял на себя и все восприняли это само собой разумеющимся. А все началось с того, что я упомянул историю по поиску дезертира в роте королевских мушкетеров. История эта дошла до короля, и она так позабавила его, что к истории стали примазываться все. А случилось все так, что несколько мушкетеров из королевской охраны решили сохранить в тайне свое происхождение и взять на себя цифровой псевдоним, и носить его всегда при себе, но так, чтобы его никто не видел и который можно было никому не показывать. И где будет этот псевдоним? В Караганде! На жопе, чтобы не себе посмотреть и не другим показать. Первым четырем, тем, кто поименован в списке Рошфора, татуировку сделали без проблем, а вот пятый решил смыкануть и исчез из очереди. А татуировщик, не видя в этом ничего странного, продолжил нумеровать мушкетеров с номера шестого. И всего-то нумерованных было с дюжину человек. А тут какое-то срочное построение, потом выезд с королем в район Ла-Рошели. И вот на поверке оказалось, что отсутствует пятый мушкетер. Осмотрели всех. Все на месте, а вот пятого нет. Ну, и хрен с ним. Одним нонаме меньше. Доложили королю как о курьезном происшествии. Его Величество пообещал внести его в хроники короля Людовика XIII.

Разместившись в моем номере, мы продолжили ужин и начатый в шпайзехалле разговор.

— Мы не будем называть фамилии лиц, участвующих в этом деле, — сказал граф, — но вам придется насмерть скрестить шпаги с людьми, указанными в списке и не задавайте лишних вопросов, потому что от длины ваших языков будет зависеть длина вашей последующей жизни.

— Ваше сиятельство, — сказал я Рошфору, — иногда одно слово бывает сильнее четырех шпаг. А если мыслить глобально, то одно слово останавливает столетние войны или начинает переселение народов. И я спрошу, зачем нам скрещивать шпаги с мушкетерами короля, чтобы подставлять его первого министра и Его Высокопреосвященства Армана Жана дю Плесси герцога Ришельё? Насколько я могу судить по вашему приезду, пребывание таких высокопоставленных особ как граф де Рошфор и миледи де Винтер, только я не знаю, кто из них здесь: де Винтер-кальт, де Винтер-варм или де Винтер-миттель, в городе Амьене, находящемся на прямой линии от Парижа до морского порта Дувр, соединяющего с английским портом Кале, связано с предстоящим Мерлезонским балетом, в двенадцатом из шестнадцати актов которого должен быть выход короля и королевы, у которых не совсем хорошие личные и политические отношения. А сейчас давайте разберем, с кем мы должны скрестить шпаги. Дабор это Арман де Силлег д'Атос д'Отевиль, а Кватрем это Шарль Ожье де Батс де Кастельмор, шевалье д'Артаньян. И зачем они рвутся в Англию? И еще вопрос, вы идете впереди их или позади, чтобы нам можно было как-то спланировать наши действия.

Раза четыре открывавший рот граф Рошфор, наконец, закрыл рот и уставился на миледи.

— Что будем делать? — молча вопрошал он. — А я знаю? — так же молча ответствовала она.

— Мы отстаем на полсуток, — сказал граф. — Сейчас вся надежда на вас. Вы должны остановить их.

— А за что? — снова спросил я. — Они что-то совершили? Они дворяне и мы не можем просто так убивать их. Его Высокопреосвященство, озабоченный огромной убылью дворянства во Франции, казнит нас своим судом или посадит в Бастилию, и мы исчезнем в неизвестности, так же, как исчезнет для всех красота миледи.

— Это государственная тайна, — сказала миледи.

— И эта государственная тайна будет озвучена в двенадцатом акте балета о дроздовой охоте короля? — с ехидством спросил я. — Какая же это государственная тайна, о которой будет знать половина Франции в первый день и вся страна на второй день? Вся тайна в двух алмазных подвесках, которые вы срезали на британском балу у первого министра герцога Бекингэма? Так мы должны предвосхитить короля, который должен сказать своей супруге: — мадам, а где Ваши алмазные подвески, которые я давеча подарил вам? А мы сразу из Амьена скажем, что два доблестных мушкетера короля дерзко и по своей инициативе отправились в Британию, чтобы вернуть похищенные у королевы алмазные подвески, которые ей подарил сам король. Мы должны рассказать об этом всем. Мы торжественно встретим в порту Дувра Дабора и Кватрема, на руках отнесем их в роскошную карету, оркестр сыграет гимн: Domine, salvum fac regem ("Боже, храни короля"), а именитые граждане хором подпоют, благо гимн не такой затейливый, как двадцать восьмой псалом, прочитав который гимн написала герцогиня де Бринон (duchesse de Brinon), затем его подхватили англичане как свой "Боже, храни короля", а потом и русские со своим "Боже, Царя храни!". И таким образом чествовать их все триста сорок три километра от Дувра до Парижа до тех пор, пока Анна Австрийская не превратится в Анну Французскую.

— Похоже, что вы обучались в иезуитском колледже, — констатировал граф Рошфор. — Только иезуиты могут показать такую гибкость ума. Мы согласны с вашим предложением, но если всё сорвется, то виноваты будете вы.

— А если не сорвется, то все заслуги вы припишете себе? — спросил я.

— Естественно, — засмеялся граф.

— А я предлагаю всем пойти отдыхать, — сказала миледи и пошла к выходу из комнаты.

Я продиктовал Иван Петровичу перечень мероприятий, которые нужно сделать за следующий день и составить смету расходов. Кто заказывает музыку, тот и платит.

Оставшись один, я снял перевязь со шпагой, камзол, умылся и помыл руки, взял огарок толстой свечи и вышел в коридор. Прямо передо мной были две двери люксовых номеров. За одной дверью была миледи, за другой граф. Что-то мне не верилось, что они были любовники и спали в одном номере. В какую дверь постучать мне, в ту, что передо мной или в ту, что в глубине коридора? По логике, граф должен спать в левой двери в начале коридора, миледи в глубине коридора. Иду в глубину коридора. Если граф, скажу, что нужно решить вопрос по деньгам. Если миледи, то мне не придется что-то говорить, она сама все скажет. Я три раза постучал в правую дверь. Дверь тихонько открылась, и женская рука втащила меня внутрь. Все, что там творилось, было описано задолго до нас обоих:

— Дышала ночь восторгом сладострастья, неясных дум и трепета полна; я вас ждала с безумной жаждой счастья, я вас ждала и млела у окна...

Глава 2

— Ваш бродь, вставайте! В полку уже подъем сыграли, а вы приглашены на завтрак к его императорскому высочеству.

Я, блаженно улыбаясь, открыл глаза. Моя правая рука свесилась с края простой солдатской кровати, я еще чувствовал аромат духов миледи и вспоминал, что я шептал ей на ушко на великолепном французском языке, но передо мной стоял детина выше среднего роста с русыми волосами и с дворницким фартуком поверх белой рубахи с красными погонами.

Я хотел послать его по-французски, но в результате получился русский и короткий вопрос:

— Ты кто?

— Я есть рядовой Лейб-гвардии Московского полка Измаилов Семен, денщик его благородия, адъютанта третьего батальона поручика Булгакова Константина Александровича.

— Татарин? — задал я следующий вопрос.

— Истинно православный, ваше благородие, — отрапортовал солдат и широко перекрестился, начав читать молитву:

— Отче наш, иже если на небеси, да святится имя твое, да будет воля твоя...

— Достаточно, — уже осознано и по-русски сказал я, — а фамилия почему Измаилов? — хотя я уже знал ответ на свой вопрос.

— Так что, батюшка мой из сирот был, отца и матери не знал, добрые люди в армию его сдали и оказался он в войске генерала Суворова и записан был Бесфамильным. А во время штурма крепости Измаил отличился, получил медаль и по приказу Суворова был записан Измаиловым. Наши герои не могут быть бесфамильными, — сказал генерал. — С тех пор вся родня наша Измаиловы, и по крови мы истинно русские.

Чем больше я разговаривал с денщиком, тем более я проникался тем, что я действительно поручик Лейб-гвардии Московского полка, живу в Петербурге и к девяти пополудни приглашен на завтрак к Великому князю Михаилу Павловичу.

Михаил Павлович фигура знаменитая и известная. Самый младший сын императора Павла Первого. Именно императора, потому что все его братья, как ушедший Александр Первый Павлович, ныне царствующий император Николай Первый Павлович и живущий в Варшаве Великий князь Константин Павлович родились в то время, когда отец их числился цесаревичем и наследником трона с шатким положением от мамаши своей императрицы Екатерины Великой.

Великий князь был фигурой примечательной. Командующий гвардейским корпусом, участник войн и конфликтов. Родной брат царя. Строг в строю и ласков вне строя. Когда слушалось дело декабристов, Великий князь Михаил Павлович настоял на том, чтобы смертная казнь стрелявшему в него другу Пушкина Вильгельму Кюхельбекеру заменили вечной каторгой. Как говорится, хрен редьки не слаще, но жизнь все равно является высшей ценностью для человека, данной ему Всевышним. А сейчас вопрос: с какой стати я вдруг удостоился приглашения на завтрак к его Высочеству?

Во время бритья своей привычной бритвой я вдруг вспомнил, каким образом я стал известным Великому князю. Первое. Я практически в течение трех лет вращался в высшем обществе, н был я чинов малых и мало кто обращал на меня внимание.

В службу я поступил в начале одна тысяча восемьсот тридцать третьего года в Лейб-гвардии Преображенский полк сразу унтер-офицером и где-то через полгода был переведен в Лейб-гвардии Московский полк подпрапорщиком. Через два года в 1835 году я стал прапорщиком, в 1838 году — подпоручиком, в 1842 году стал поручиком и был назначен адъютантом третьего батальона нашего полка.

Родители мои столбовые дворяне и достаточно богатые. Батюшка мой имел пятьсот душ крестьян в Московской губернии и полторы тысячи душ в Витебской губернии. Сам он служил московским почт-директором в чине действительного статского советника, готовился в тайные, маман была статс-дамой при императрице, а сестры — фрейлинами.

Два дня тому назад я гарцевал на своем Орлике по дорожке вдоль Невского и на эфесе моей шпаги вместо темляка был повязан белый шелковый шарфик, как подарок неизвестной дамы. Все встречные офицеры и офицеры приветливо махали рукой и тут вдруг я увидел приближающегося Великого князя, который был непримиримым врагом всего того, что не укладывается в рамки уставов.

Встречные офицеры, которые чувствовали какие-то свои недостатки в униформе, бросались врассыпную, но Михаил Павлович был нацелен именно на мой белый шарфик. Круто развернувшись, я поскакал в сторону, но Великий князь не отставал. Часа два мы гоняли по городу, охотник и его жертва, и мне все-таки удалось уйти от него. Меня нашли к вечеру, а утром я уже был в кабинете у Великого князя.

— Хороший у вас конь, господин поручик, — зловеще сказал Михаил Павлович.

— Так точно, Ваше высочество, — сказал я, — Орликом кличут.

— Орликом, говорите, — зловеще сказал Великий князь.

— Так точно, Ваше высочество, — бодро сказал я, — Орликом.

— Идите, — сказал Михаил Павлович, — завтра жду вас у себя к завтраку.

Вот те на. Думал, что меня на гауптвахту упекут, где я чувствую себя как дома, а меня княжеским чаем поить будут. Собственно говоря, вряд ли его чай будет сильно отличаться от того чая, которое мне готовит Семен, покупающий свежие булочки, не забывая и себя.

Выйдя из кабинета мне почему-то вдруг вспомнился анекдот из старых времен. Не из тех старых времен, которые отсчитываются от моего сегодня, а того, которое отсчитывается от моего времени, которое я помню и до которого еще как далеко, если я доживу до него. Так вот, идет Сталин по коридору в Кремле и вдруг видит курящего часового.

— Ты что куришь? — грозно спросил он.

— Беломор-канал, товарищ Сталин, — бодро ответил часовой.

— Так, ответ правильный, — сказал Сталин, — а вот вопрос неправильный.

Одеваясь, я вспомнил еще одну стычку с Великим князем. Был у него период, когда он гонял всех за ношение галош. Идет дождь, везде грязь, а галоши защищают человека от сырости и обувь держат сухой и чистой. Специально для полицейских и офицеров выпускались галоши с вырезом для шпор. Вот и я ему попался в галошах.

— Галоши! — закричал Михаил Павлович, указывая на меня пальцем. — На гауптвахту, на десять суток! — а сам повернулся и ушел.