Мистика Александра Блока

  "Ладно, то, что будет у тебя потом — меня уже не коснётся, а ныне, значит, ты — моя личная шизофрения".

  " -У них что-то пошло не так, — в голосе прозвучал намёк на извинение: — Видишь ли, я должен был видеть твоими глазами, слышать твоими ушами, чувствовать твоей кожей, но разговаривать с тобой, и уж тем более управлять твоим телом — быть способным не должен был никак".

  "И всё-таки, почему — я?"

  " — Ну, причём тут именно ты?! Повторю: у них что-то очень пошло не так... Я обречён был попасть в антагониста. И — в младенца. Это же не отпуск, с экскурсиями — а наказание! И представь сам, как бы ты — ты! — взрослый человек чувствовал бы себя в тельце дитяти, который умеет только жрать, срать и орать! И учти ещё, что субъективное время детей протяжённее времени взрослых. И чем ближе к рождению, тем эта растянутость — длиннее! — Аверьян представил себе такого себя и поморщился. — Ну, или попроще: вообрази себя в башке одного из тех, кто недавно нас недавно преследовал... Прожить его славную жизнь, не могучи даже плюнуть ему в харю!"

  Аверьяна передёрнуло. Он потянулся к заварнику, долил себе чаю, потом из чайника, стоявшем на плите буржуйки, кипятку.

  "Насколько тесно ты со мной связан?"

  " — Насколько я понимаю — зеркально. Ровно настолько, насколько ты со мной. Я чувствую твоими органами чувств. Вот — чай. Горячий, дешёвый, плохо заваренный. Далее, я слышу твои мысли, обращённые ко мне, но и всё. Ты же тоже ничего помимо моих обращений ко мне ничего от меня не слышишь?"

  "Нет".

  " -Далее, я не ощущаю твоих чувств. Так я не знаю — ты этот чай просто терпишь? Он тебе, такой, нравится? Или ты им всего лишь греешься?"

  "Я люблю кофе", — уклонился от темы чая Аверьян.

  " — По моим ощущениям — у кофе его запах обещает больше, чем даёт его вкус. Кстати, если б зёрна кофе у тебя были бы, приготовить его ты бы смог?"

  "А что в том сложного?"

  " — Боюсь, это означает — нет".

  "А ты, герцог, смог бы?!"

  " — Моё имение с двумя десятками слуг я за собой не таскаю. Конечно, и в моих отелях, и в привычных для меня ресторанах варить его умеют, но я, семь последних лет, регулярно оказывался в походных условиях, а там... Хочешь, чтоб, что-то было сделано хорошо — делай сам. Думаю, ваш Гумилёв тоже бы с задачей заварки кофе — справился!"

  "Да, ему пришлось бы! Анна Ахматова... Это его первая жена..."

  " — Знаю".

  "... Анна Андреевна очень любит кофе. Знаешь, она сортирует людей и по этому признаку. У неё три вопроса для новых знакомых: "кофе или чай? кошка или собака? Мандельштам или Пастернак?"

  " — Про Пастернака не слышал. И что — она же любит кошек?"

  "Да. Но, подожди... Откуда в ваших империях знают про Мандельштама?!"

  " — Повторю: ваша Земля — заповедник. И из-за этого тоже. У нас есть магия, а у вас — искусство. Нет, магия, как таковая, у вас тоже есть, но те потуги, что у вас на уровне единиц, у нас — достояние любого дворянина. Зато твои, интеллигентный человек, акварели у нас бы стоили, как у вас картины Репина. — и герцог улыбнулся: — Про стоимость я упомянул не случайно. Представь заповедник, в котором водятся райские птицы, чьи перья ценятся в их вес золотом.... Даже не так, не в вес, а в их объём. Охрана заповедника — очень суровая. Но как полагаешь, что стало бы главным товаром ближайшего к тем кущам городка?"

  "Контрабанда тех самых перьев?"

  "-Да. У нас -тоже. Но есть и легальные возможности — если охотиться по правилам. Общий принцип: нельзя снижать уровень напряжённости поля творчества. А изъятие результатов творчества из энергетического облака Земли приводит именно к этому. Но дальше начинаются различные "но". Главное: есть виды искусства, перенос которых не уничтожает существование источника: музыка, литература... Театр перенести невозможно, но зато сравнительно недавно появился этот ваш кинематограф..."

  "Почему так пренебрежительно? У вас что-то есть другое? Неужели не чёрно-белое, в цвете? И со звуком?!"

  " — Добавь ещё: и с эффектом личного присутствия! И даже возможность личного выбора варианта сюжета", — явно не удержался от хвастовства Витовд.

  "Как это?"

  "— Как в жизни: вышел к камню, на камне — "налево пойдёшь... направо пойдёшь..." — а куда идти, выбирать тебе".

  "Как в шахматах?"

  " — В разных жанрах по-разному. Но чаще, как в картах: результат твоих действий зависит не только от правильности расчёта, но ещё и от твоей собственной везучести".

  "Так, с этим понятно. То есть ни картины, ни скульптуры, ни, тем более, никакие Версали вы перетащить к себе не можете?"

  " — Версаль или Тадж-Махал — нет, а со скульптурами, с яйцами Фаберже и даже живописными шедеврами Микеланджело опять же имеются нюансы. Запрещено вывозить более четверти творений действующего мастера. И если ты сможешь доказать существование трёх незарегистрированных — то есть уже в этих целях задействованных, объектов — четвёртый через таможню, скажем так, пропускается. Автор же жив, он ещё напишет, сваяет, вылепит. Особенно, продав и получив деньги, золото или хотя бы миску супа за предыдущую свою работу".

  "Все работы Микеланджело наперечет! Так было даже при его жизни".

  " — Да. При жизни. Но через сто лет после его смерти Анна Австрийская... Знаешь такую?"

  "В России её все знают. Книга "Три мушкетёра" у нас очень популярны. А в ней..."

  " — Я тоже люблю эту серию Дюма. Так вот, прогуливалась как-то эта, строгих правил женщина по Лувру и увидела "Леду и лебедь". "Какое бесстыдство! — возмутилась она. — Сжечь!" Лорды Времени ни к чему придраться не сумели. И теперь итальянский шедевр Высокого Возрожденья находится в императорском дворце Эгерадга. Ну, а если не тревожить великие имена, я уже говорил, что даже твои рисунки у нас стоили бы прилично, а представь, за сколько можно продать работы хотя бы выпускников Петербургской Академии Художеств! Но это заработок, деньги, это не то, чем может похвастать аристократ, зато вписать в альбом возлюбленной новое стихотворение русского гения... Мы в курсе литературы Земли, а в нашем Граде особенно в почёте литература питерская".

  "Ты уже бывал у нас?!"

  " — Да, по счастью, неоднократно. Четыре раза, если быть точным".

  "Почему "по счастью"?"

  " — Потому что питаться этой твоей "кашей", пить такой чай, мёрзнуть по ночам в нетопленном доме и пользоваться тем ужасом, который вы называете "общественным туалетом" во дворе я не собираюсь".

  "У нас разруха".

  " — У тебя есть личное оружие?"

  "Нет. Причём здесь это?"

  " — Да при том. Вы оказались не готовыми применить его. Ведь такая удобная отговорка: как применить то, чего у тебя нет?! Вот теперь и морозите голые задницы на холоде".

  "Ты, что ли, сможешь что-то со всем этим сделать?"

  " — Все и всё меня не интересует. Мне важен я и мои близкие. Тем более, здесь. Близких у меня тут нет, а нравы в тюрьме, куда меня сослали, не моя забота. Лишь бы в моей камере не гадили, а на ужин подавали моё любимое вино".

  "Думаешь, сможешь обеспечить включение его в тюремное меню?"

  "— Не смогу я — смогут мои деньги".

  " Думаешь, у меня не было денег?!"

  " — Нет. Я так не полагаю. Огляделся я здесь, у тебя... Мебель, постельное бельё, посуда — не роскошное всё, конечно, но вполне приличное".

  "А у тебя? Откуда деньги здесь у тебя теперь?! У тех же Елисеевых они имелись, и ничего не осталось!"

  " — Я не храню все яйца в одной корзине. Завтра посмотрим. На сегодня я всё: опять выдыхаюсь. План на завтра — средства, оружие, жильё. С меня — средства, с тебя — быт. Продумай, где что взять, как всё обустроить. Только... Только не забывай: мы разные. С чем можешь смириться ты, мне будет невыносимо! Впрочем... — Витовд словно вздохнул: — Как бы ни получилось, что то, кто тебе невыносим — мне наоборот... Ладно, об этом потом..."

  "Это ты о ком? Ты всё-таки читаешь мои мысли?!"

  " — Да нет. Что тебе не нравится Лариса, я знаю с твоих слов, и опять с твоих слов ко мне догадываюсь, что тебя поразила незнакомка в багровом платье. Да и ты... Ты тоже совсем же не чувствуешь, как меня впечатлила та, что была в платье зелёном!"

  "То есть всё-таки Лариса? Эта комиссарша?!"

  " — У каждого из нас есть свои недостатки".

  "Она — шлюха!"

  " — Я не её отец, не её муж, не её священник. Кстати... Та девушка... Если вдруг ещё столкнёмся... Уверяю тебя: она отнюдь не весталка!"

  "С чего ты взял?"

  " — Опыт. Просто опыт. Сладкий жизненный опыт".

  "А тебе сколько было лет, герцог?"

  " — Мы где-то ровесники. Я чуть старше тебя. Но совсем на немного".

  "Тогда чего ты..."

  " — Э, интеллигентный человек, а сколько у тебя было женщин?"

  "Они у меня были! — но уточнять количество Аверьян не стал. — Ладно, ложимся спать. Перина и одеяло у меня дореволюционные — тёплые".

  8. Улица, аптека

  Петроград, 1921 год. Аверьян / Витовд.

  Зазвенел будильник.

  " — Доброе утро".

  Остатки сна слетели мгновенно. Чужой голос в твоей голове — это бодрит. Не хуже холодной воды прямо в лицо! Аверьян резко поднялся с кровати. Но в остальном ничего не изменилась — выстуженная за ночь комната, общая с чужими людьми кухня, отсутствие в квартире работающего туалета. А теперь ещё и личная шизофрения.

  "И тебе того же. Как? Кошмары не снились? — и он заинтересовался: — А ты спишь?"

  " — Самому интересно было. Сплю. Правда, ничего не снилось".

  "А раньше?"

  " — Да. У нас сны -почти всегда, почти у всех. И, судя по вашей литературе, у нас они более яркие и информационные".

  " — Это как?" — и не дождавшись ответа, Аверьян занялся утренними трудами.

  Электричество ещё не дали — зажёг свечку, чуть ополоснул глаза из тазике принесённой вчера холодной водой, оделся, прошёл по тёмному коридору, вышел из квартиры на улицу, выбрался к туалету. Будильник он ставил на чуть пораньше. Лучше недоспать, чем толпиться вот здесь, чем слышать, как справляют другие свои "естественные надобности", чем общаться с ними. Вернулся в свою комнату, почистил зубы, обмылся, растёрся.

  " — Какие у тебя планы на сегодня? Ты где-нибудь служишь?"

  "Теперь это называется — работать. В двух газетах — корректором".

  " — В двух? Как успеваешь?"

  "В двух. "Труд" и "Маховик". Но они обе — не ежедневные. Стараются делать выпуск хотя бы раз в неделю. Но не всегда получается. То бумаги нет, то электричества, то типографской краски. Однако, пайки, хоть крохотные, но выдают. Ещё один — побольше — в ДИСКе. Как слушателю студии Гумилёва и, значит, члену Союза поэтов Петрограда.

  " — Что-что? Поэты заключили союз?"

  "У нас теперь все в союзах. Союз поэтов, Союз учёных, Союз печатников, Союз ассенизаторов. Что такое "профсоюз" — слышал?"

  " — Да".

  "Вот".

  " — Но чтоб поэты..."

  "Блок поспособствовал".

  " — Кто?!"

  "Совершенно мистическая история. Позапрошлой весной он ездил в Москву — читал свои стихи. Встретился с молодой женщиной — Надеждой Павлович. Та — ровесница Ларисы. И с такой же нечеловеческой энергетикой. И тоже работает у большевиков, и тоже не письменошей или какой-нибудь уборщицей, а сотрудницей при жене главного большевика — Надежде Крупской. Блока девушка и раньше, конечно, читала, а увидела — влюбилась. Он вернулся в Питер, а она добилась права организовать у нас Союз, приехала, выбила себе комнату в том же доме, где квартира у Блока. Союз организовала, под это дело сумела выбить для него пайки! Блока поставила за главного. И он согласился!"

  " — Не ради же пайков?"

  "Может, и из-за них. Но не только для себя. Весь ДИСК на них сидит, ими выживает".

  За разговором Аверьян на свече вскипятил себе чаю и, грея себе руки о чашку, глотнул горячей жидкости.

  "Ты вчера на что-то намекал. У тебя-то планы на сегодня есть?"

  "— М-м-м... ваша канализация сдохла, а ваши аптеки?"

  "Что — аптеки?"

  " — Они ещё работают?"

  "Ко всеобщему удивлению — да".

  "— Как и раньше — круглосуточно?"

  "Да".

  " — То есть и сейчас — открыты? Что ж, — и голос усмехнулся: — пойдём покупать успокоительное".

  "До ближайшей минут пятнадцать..."

  " — Нам нужна, которая на Офицерской улице".

  "Теперь это улица Декабристов. И там их несколько".

  " — Номер дома не помню. Рядом с театром".

  "Мандельштама? Про которую Блок написал — "аптека, улица, фонарь"?"

  " — Да, Аарона Моисеевича Мандельштама. А стихи — про другую, — хмыкнул голос. — Совсем".

  "Совсем? С чего бы?!"

  " — Как минимум, там далековата "ледяная рябь канала"".

  "Но... Значит, всё-таки тогда которая дальше — "аптека самоубийц"? Кто-то из наших и про неё говорил, на ней настаивал..."

  " — А сам Блок что-нибудь... м-м-м... говорил?"

  "Нет. Он напрочь отказывается комментировать сои стихи. Говорит: как читатель понял, так и правильно".

  " — Хорошую отговорку придумал... — уважительно улыбнулся голос. — Про "аптеку самоубийц" даже не слыхивал. Но в любом случае — нет, не блоковская. У него здесь не про ваш Питер вообще. Например, потому что на улицах ваших городов — фонари. Один-единственный "фонарь", который освещает метров по сто в каждую сторону, вы ещё не придумали. А то стихо... Блок тогда всё ещё пытался опять прорваться на Тропу Миров, по которой гулял за десять лет до того, и опять у него ничего не получилось: он ради Града отказался от Служения, вот и поймал ограничение: хотел — получи. И в нём он опять убедился: дорога на вольную Тропу закрыта, "исхода нет". И следом заопасался худшего: раньше он мечтал, что при новом круге перерождений возродится подальше от вашего Питера — или в пространстве или хотя бы во времени, при Калите, скажем, а ещё лучше — в Италии, "потомком дожа". А замаячила совсем другая перспектива — аптека и фонарь навсегда".

  "Дико всё это звучит. Ладно ты — голос в моей голове, но Блок и такое... Я с ним три дня назад встречался. А он... Он, значит, бывал у вас? Видел всё? Жил? И ему не понравилось? Ему было мало?! А ещё что-нибудь он про ваш Град написал?"

  " — Много. Книга "Город" — вся о нём. И помимо — тоже пропасть всего. Впервые, в 901 году: "Пять изгибов сокровенных..." — часом не слышал? — "...добрых линий на земле...""