Мистика Александра Блока

"В России её все знают. Книга "Три мушкетёра" у нас очень популярны. А в ней..."

" — Я тоже люблю эту серию Дюма. Так вот, прогуливалась как-то эта, строгих правил женщина по Лувру и увидела "Леду и лебедь". "Какое бесстыдство! — возмутилась она. — Сжечь!" Лорды Времени ни к чему придраться не сумели. И теперь итальянский шедевр Высокого Возрожденья находится в императорском дворце Эгерадга. Ну, а если не тревожить великие имена, я уже говорил, что даже твои рисунки у нас стоили бы прилично, а представь, за сколько можно продать работы хотя бы выпускников Петербургской Академии Художеств! Но это заработок, деньги, это не то, чем может похвастать аристократ, зато вписать в альбом возлюбленной новое стихотворение русского гения... Мы в курсе литературы Земли, а в нашем Граде особенно в почёте литература питерская".

"Ты уже бывал у нас?!"

" — Да, по счастью, неоднократно. Четыре раза, если быть точным".

"Почему "по счастью"?"

" — Потому что питаться этой твоей "кашей", пить такой чай, мёрзнуть по ночам в нетопленном доме и пользоваться тем ужасом, который вы называете "общественным туалетом" во дворе я не собираюсь".

"У нас разруха".

" — У тебя есть личное оружие?"

"Нет. Причём здесь это?"

" — Да при том. Вы оказались не готовыми применить его. Ведь такая удобная отговорка: как применить то, чего у тебя нет?! Вот теперь и морозите голые задницы на холоде".

"Ты, что ли, сможешь что-то со всем этим сделать?"

" — Все и всё меня не интересует. Мне важен я и мои близкие. Тем более, здесь. Близких у меня тут нет, а нравы в тюрьме, куда меня сослали, не моя забота. Лишь бы в моей камере не гадили, а на ужин подавали моё любимое вино".

"Думаешь, сможешь обеспечить включение его в тюремное меню?"

"— Не смогу я — смогут мои деньги".

" Думаешь, у меня не было денег?!"

" — Нет. Я так не полагаю. Огляделся я здесь, у тебя... Мебель, постельное бельё, посуда — не роскошное всё, конечно, но вполне приличное".

"А у тебя? Откуда деньги здесь у тебя теперь?! У тех же Елисеевых они имелись, и ничего не осталось!"

" — Я не храню все яйца в одной корзине. Завтра посмотрим. На сегодня я всё: опять выдыхаюсь. План на завтра — средства, оружие, жильё. С меня — средства, с тебя — быт. Продумай, где что взять, как всё обустроить. Только... Только не забывай: мы разные. С чем можешь смириться ты, мне будет невыносимо! Впрочем... — Витовд словно вздохнул: — Как бы ни получилось, что то, кто тебе невыносим — мне наоборот... Ладно, об этом потом..."

"Это ты о ком? Ты всё-таки читаешь мои мысли?!"

" — Да нет. Что тебе не нравится Лариса, я знаю с твоих слов, и опять с твоих слов ко мне догадываюсь, что тебя поразила незнакомка в багровом платье. Да и ты... Ты тоже совсем же не чувствуешь, как меня впечатлила та, что была в платье зелёном!"

"То есть всё-таки Лариса? Эта комиссарша?!"

" — У каждого из нас есть свои недостатки".

"Она — шлюха!"

" — Я не её отец, не её муж, не её священник. Кстати... Та девушка... Если вдруг ещё столкнёмся... Уверяю тебя: она отнюдь не весталка!"

"С чего ты взял?"

" — Опыт. Просто опыт. Сладкий жизненный опыт".

"А тебе сколько было лет, герцог?"

" — Мы где-то ровесники. Я чуть старше тебя. Но совсем на немного".

"Тогда чего ты..."

" — Э, интеллигентный человек, а сколько у тебя было женщин?"

"Они у меня были! — но уточнять количество Аверьян не стал. — Ладно, ложимся спать. Перина и одеяло у меня дореволюционные — тёплые".

8. Улица, аптека

Петроград, 1921 год. Аверьян / Витовд.

Зазвенел будильник.

" — Доброе утро".

Остатки сна слетели мгновенно. Чужой голос в твоей голове — это бодрит. Не хуже холодной воды прямо в лицо! Аверьян резко поднялся с кровати. Но в остальном ничего не изменилась — выстуженная за ночь комната, общая с чужими людьми кухня, отсутствие в квартире работающего туалета. А теперь ещё и личная шизофрения.

"И тебе того же. Как? Кошмары не снились? — и он заинтересовался: — А ты спишь?"

" — Самому интересно было. Сплю. Правда, ничего не снилось".

"А раньше?"

" — Да. У нас сны -почти всегда, почти у всех. И, судя по вашей литературе, у нас они более яркие и информационные".

" — Это как?" — и не дождавшись ответа, Аверьян занялся утренними трудами.

Электричество ещё не дали — зажёг свечку, чуть ополоснул глаза из тазике принесённой вчера холодной водой, оделся, прошёл по тёмному коридору, вышел из квартиры на улицу, выбрался к туалету. Будильник он ставил на чуть пораньше. Лучше недоспать, чем толпиться вот здесь, чем слышать, как справляют другие свои "естественные надобности", чем общаться с ними. Вернулся в свою комнату, почистил зубы, обмылся, растёрся.

" — Какие у тебя планы на сегодня? Ты где-нибудь служишь?"

"Теперь это называется — работать. В двух газетах — корректором".

" — В двух? Как успеваешь?"

"В двух. "Труд" и "Маховик". Но они обе — не ежедневные. Стараются делать выпуск хотя бы раз в неделю. Но не всегда получается. То бумаги нет, то электричества, то типографской краски. Однако, пайки, хоть крохотные, но выдают. Ещё один — побольше — в ДИСКе. Как слушателю студии Гумилёва и, значит, члену Союза поэтов Петрограда.

" — Что-что? Поэты заключили союз?"

"У нас теперь все в союзах. Союз поэтов, Союз учёных, Союз печатников, Союз ассенизаторов. Что такое "профсоюз" — слышал?"

" — Да".

"Вот".

" — Но чтоб поэты..."

"Блок поспособствовал".

" — Кто?!"

"Совершенно мистическая история. Позапрошлой весной он ездил в Москву — читал свои стихи. Встретился с молодой женщиной — Надеждой Павлович. Та — ровесница Ларисы. И с такой же нечеловеческой энергетикой. И тоже работает у большевиков, и тоже не письменошей или какой-нибудь уборщицей, а сотрудницей при жене главного большевика — Надежде Крупской. Блока девушка и раньше, конечно, читала, а увидела — влюбилась. Он вернулся в Питер, а она добилась права организовать у нас Союз, приехала, выбила себе комнату в том же доме, где квартира у Блока. Союз организовала, под это дело сумела выбить для него пайки! Блока поставила за главного. И он согласился!"

" — Не ради же пайков?"

"Может, и из-за них. Но не только для себя. Весь ДИСК на них сидит, ими выживает".

За разговором Аверьян на свече вскипятил себе чаю и, грея себе руки о чашку, глотнул горячей жидкости.

"Ты вчера на что-то намекал. У тебя-то планы на сегодня есть?"

"— М-м-м... ваша канализация сдохла, а ваши аптеки?"

"Что — аптеки?"

" — Они ещё работают?"

"Ко всеобщему удивлению — да".

"— Как и раньше — круглосуточно?"

"Да".

" — То есть и сейчас — открыты? Что ж, — и голос усмехнулся: — пойдём покупать успокоительное".

"До ближайшей минут пятнадцать..."

" — Нам нужна, которая на Офицерской улице".

"Теперь это улица Декабристов. И там их несколько".

" — Номер дома не помню. Рядом с театром".

"Мандельштама? Про которую Блок написал — "аптека, улица, фонарь"?"

" — Да, Аарона Моисеевича Мандельштама. А стихи — про другую, — хмыкнул голос. — Совсем".

"Совсем? С чего бы?!"

" — Как минимум, там далековата "ледяная рябь канала"".

"Но... Значит, всё-таки тогда которая дальше — "аптека самоубийц"? Кто-то из наших и про неё говорил, на ней настаивал..."

" — А сам Блок что-нибудь... м-м-м... говорил?"

"Нет. Он напрочь отказывается комментировать сои стихи. Говорит: как читатель понял, так и правильно".

" — Хорошую отговорку придумал... — уважительно улыбнулся голос. — Про "аптеку самоубийц" даже не слыхивал. Но в любом случае — нет, не блоковская. У него здесь не про ваш Питер вообще. Например, потому что на улицах ваших городов — фонари. Один-единственный "фонарь", который освещает метров по сто в каждую сторону, вы ещё не придумали. А то стихо... Блок тогда всё ещё пытался опять прорваться на Тропу Миров, по которой гулял за десять лет до того, и опять у него ничего не получилось: он ради Града отказался от Служения, вот и поймал ограничение: хотел — получи. И в нём он опять убедился: дорога на вольную Тропу закрыта, "исхода нет". И следом заопасался худшего: раньше он мечтал, что при новом круге перерождений возродится подальше от вашего Питера — или в пространстве или хотя бы во времени, при Калите, скажем, а ещё лучше — в Италии, "потомком дожа". А замаячила совсем другая перспектива — аптека и фонарь навсегда".

"Дико всё это звучит. Ладно ты — голос в моей голове, но Блок и такое... Я с ним три дня назад встречался. А он... Он, значит, бывал у вас? Видел всё? Жил? И ему не понравилось? Ему было мало?! А ещё что-нибудь он про ваш Град написал?"

" — Много. Книга "Город" — вся о нём. И помимо — тоже пропасть всего. Впервые, в 901 году: "Пять изгибов сокровенных..." — часом не слышал? — "...добрых линий на земле...""

"Да, знаю. Но при чём, там, ваш Град: те "линии" — это улицы нашего Питера! "Седьмая линия", "Десятая линия"! Чуть ли ни самые старые, самые первые в нём! На Среднем проспекте!"

" — Конечно-конечно, — рассмеялся житель дальнего Града, — И в храм — меж десятой и девятой линиями, который с черной, выспренней загадкой, с воскуреньями богам - ты на днях заходил и малое подношение одному из тех богов оставлял, да? — Аверьян промолчал: — А он... Он что? Всё-таки опубликовал его?"

"Нет. Но мало ли чего он ещё не помещал в печати! Но Любовь Дмитриевна читала или Борис Николаевич — Андрей Белый его псевдоним... — пояснил Аверьян на всякий случай.

" — А, который друг его? — понял".

"Или кто-нибудь из девушек с придыханием попросит: "Александр Александрович, а прочитайте, что ещё никто не слышал — никто-никто!" Попробуй откажи! — засмеялся Аверьян. — Нет, но Блок... Ему, выходит, и у вас быстро опостылило?!"

" — Видишь ли... Ему после первого прорыва на те "линии" надолго закрыли допуск во внутренние круги Града. Он застрял на четвёртом. А там... Как ваши рабочие окраины, — и голос хмыкнул: — "Электрические сны наяву" — они выше".

"А ты где обитал?"

" — В третьем".

"С четвёртым большая разница?"

" — Кардинальная. Мы — служим. Которые ниже — работают".

"Аристократия?"

Очевидно, собеседник кивнул, закрыл тему и вернулся к предыдущей, — хмыкнул Аверьян, услышав следующую настойчивую реплику:

" — Сам-то аптекарь хоть жив?"

"Да что может случиться со старым евреем, — отмахнулся Аверьян. — Страна рухнула, город переименовали, улица, на которой он аптеку держит, и та сменила название, а он всё тот же Даже не постарел... Такие -бессмертны".

" — На это и надеялся", — с облегчением выдохнул Витовд. — Отлично".

"Виделись?"

" — Даже неплохо знакомы. Собирайся. Пошли".

Аверьян не стал спорить. Оделся, вышел из комнаты, тщательно её запер, вышел из квартиры, щёлкнул английским замком, спустился по тёмной лестнице со своего четвёртого этажа, отпер входную дверь... Ключей целая связка! Три года назад — был один-единственный, а здесь тогда сидел консьерж.

Вышел из дома, запер очередную дверь, сходил ещё раз к "туалету". Как и ожидалось, никакой очереди по-прежнему не было — никого не было вообще. Когда выбрался со двора на заснеженную улицу, его сиятельство герцог... дай Бог память... герцог ле Датнект! — всё-таки не удержался, буркнул:

" — Какая ж мерзость!"

"Нам идти около получаса. Подробностями предстоящего поделишься?"

"— Вечером. Я тут у тебя немного обжился. Чуть больше понял о своих возможностях. Мало их у меня пока. Совсем. Повторю: чудо, что хоть какие-то вообще уцелели. Тренироваться, думаю, надо. Но тренируются в гимнастических залах или на специальных аренах, а не в боевой обстановке. А на болтовню тоже силы, оказывается, уходят. Давай побережём их на всякий случай".

"Ну, так я в подобной "обстановке" три года уже живу-поживаю, — хмыкнул Аверьян. — И жив пока. Обхожусь без... — он опять чуть добавил яду: — без "твоих возможностей"".

" — Что такое карма слышал?"

"Да!"

" — Не злись, это был чисто технический запрос о знании специального термина. Так вот, на твоё тело, на тебя, теперь и моя карма, может, рухнула. И как она начнёт работать, какие фортели подкидывать — ни ты, ни я не знаем. Однако очнулся я, как ты помнишь, далеко не в мирной ситуации. Учти, что и в Граде жизнь у меня была нескучной. — Витовд хмыкнул: — Резюмирую: есть вариант, что в том, что вчера мои возможности потребовались дважды — не твоя вина и не твоя заслуга".

"Понял. Принял", — ответил Аверьян и покачал головой. О таком материалистическом толковании умозрительного древнеиндийского понятия он как-то раньше не задумывался.

А Витовд с облегчением убедился, что больше вопросов, попыток продолжить пустую болтовню и ничего похожего на глупые капризы не последует.

"Всё-таки мне с носителем более-менее повезло, — признал он. — Хотя, конечно, тело слабое. И не только из-за перманентного голода. Аверьян не ощущает его. Идёт — руками болтает. Когда через канавки в снегу перепрыгивает, точку приземления не контролирует, в любой момент поскользнуться может. И энергии в прыжке тоже нет никакой. Да чего там! — два с половиной метра решётки ворот для него стали непреодолимой преградой. И ладони гладкие, как у девушки. Наверняка ничего тяжче пишущей ручки в руках не держал! Но всё это исправимо. Неисправимо совсем другое — два пожизненных".

И он опять вспомнил отвратительную усмешку имперского посланника на свой выкрик: "Да какой же ты после этого аристократ!" — "Я — граф Штеффельдт! Через сто лет заходи, обсудим!"

"Зайду! — пообещал себе Серый герцог. — И обсудим".

Размышляя, вспоминая, он не переставал следить за окружающим. Аверьян, видно, задумался, по сторонам смотрел не особо. Предупреждение о двойном грузе кармы интеллигентный человек принял за голую абстракцию или восточный мистицизм, то есть как нечто из прочитанной в книжке про экзотичную Индию или ещё более диковинную Звёздную Империю. Вот только в той самой Империи Витовд — герцог.

Ладно, ему-то хватало периферийного зрения, которое Аверьян не использовал вообще. Но глаза смотрели, а что каждый из них видит по-своему, они уже выяснили. Пообщаться бы с Гумилёвым — который помимо того, что был синдиком "Цеха поэтов" ещё успел поохотиться на львов... И на людей — разведчик-кавалерист, несколько боевых наград. Поговорить-то, скорее всего получится: как, там её? — "Звучащая раковина"! Придумают же... Но придумать способ, чтоб побеседовать не как поэт с поэтом, а как мужчина с мужчиной, будет сложно. Хотя какого чёрта?! Его сюда сослали, а не он сам выпросился. Никаких инструкций он не получал и никаких тайн хранить не обязывался!

Хотя... Если он засветится, и какой-нибудь надзор засечёт, что он вырвался, он — вне абсолютного ограничения, ведь могут и подправить... Ладно, будет день — будет и пища. Обо всём этом потом.