Мистика Александра Блока

МИСТИКА АЛЕКСАНДРА БЛОКА

И Ночная Фиалка цветёт

Ал. Блок

Том I.

1. Накануне

Витовд, Верхний Град, около столетия тому назад.

Как же она меня ненавидела! За что, казалось бы? За подаренное другой девушке яблоко? Да, я обещал ей одно — но ведь и достал, и отдал. Для неё ровно одно. А второе — было уже совсем другое! Другое и для другой.

— Как ты думаешь, — подняла она на меня ледяные от своей невыразимой синевы глаза, — если тебя там прирежут, мне станет легче?

— Не дождёшься, — насколько мог равнодушно, пожал плечами я. — Я ещё на твоей свадьбе станцую.

— Кто б тебя на неё пригласил! Кто ты мне? Брат? Бывший возлюбленный? Давний собутыльник?

— Мы же сейчас в одной дружине. Может быть, друг?

— Размечтался! Соратник! И на большее не рассчитывай!

Последние слова она уже просто кричала. Почти в лицо. И я воспользовался случаем — резко сблизился и чмокнул её куда-то в область глаз. Она на мгновение оторопела, и мне его хватило, чтобы разорвать дистанцию. Её колено не достало до моего паха, а её хук пронёсся мимо челюсти. Наработанная такая двоечка. На своей заставе натренировала?

— Герцог! — прошипела она.

— Виконтесса... — с расстояния в несколько метров раскланялся перед нею я. — Теперь же ты ненавидишь меня ещё больше? Нам же именно это требуется? Теперь ты до меня точно докричишься!

— После боя не попадайся — урою!

В её устах — мощной магини земли — фраза не звучало метафорическим ругательством. Но и не было для меня — мага-воздушника — страшным. Наоборот, это выпершие из земли скалы подвержены эрозии, а как ты закопаешь воздух? Я опять улыбнулся. Потому что счёт в наших спаррингах был в мою пользу! 16 : 12. Да, ненамного, но в мою!

— Ненавижу! — тут же всё осознав, всё просчитав — в момент прочитав мои невысказанные мысли, прошипела она. Но в её голосе уже не было напора. — Покажи мне детонатор. Ты его уже не посеял где-нибудь?

— Только после Вас, леди, — таким нельзя давать ни малейшего шанса на преобладание.

— Одновременно! — попыталась выторговать хоть что-то она.

Я опять учтиво склонил голову и замедленно потянулся к браслету-хранилищу. Дождался, чтобы и она обозначила жест к своему хранилищу — к экстрамерному кольцу, вынул детонатор. От мелкой пакости будущая герцогиня удержалась: свой детонатор предъявила в то же самое мгновение (Ха! — в моём браслете три кубических ярда, а у неё в кольце лишь два). В обоих детонаторах чуть помаргивали зелёные огоньки — заряжены полностью, готовы к использованию.

Однако бессмысленно ругаться, ожидая сопровождение, нам надоело, и мы почти одновременно отвернулись друг от друга. И одновременно — я не глядел на неё, но был уверен! — одномоментно над тем фактом улыбнулись. Засинхронизированность! — вот, что от нас требовалось. И та опять проявилась. Может действительно, у нас всё получится?

На горизонте опять полыхнула зарница. Оттуда доносился рёв каких-то чудовищных труб, грохот гигантских барабанов — это ликовала Орда. Разведчики уже должны были им донести: нас мало. Может, на порядок, а то и на два меньше, чем их. Нас около девяти с половиной тысяч, а их — тьмы и тьмы, и тьмы, где-то за сотню тысяч особей. Но мы... За нами города и Город.

За ними пирамиды черепов, развалины, порушенная ирригация стран, в пустыни превращённые поля, в обугленные пни — леса, в дикарей и рабов обращённые люди. А за нами — цивилизация. Знания и умения, накопленные за тысячелетия, отработанная за тысячелетия система подготовки воинов, а ещё — подготовленные за эти тысячелетия открытия, новые знания. А у них из позитивного — лишь хорошая плодовитость. Каждый из нас стоил десятка этих нелюдей. А вместе мы... Мы — Град, а не Орда. Должно хватить. Должно. И точно хватит, если у нас с Ольгеттой всё получится.

Я оглянулся и смотрел теперь туда же, куда и она — на наш лагерь. Облаков на небе не было, луна ярилась своим полным ликом, и её красноватое сияние освещало всё вокруг. От лагеря не доносилось ни пьяных криков, ни заудалых песен. Лишь никак не успокаивался грай ворон. Нет, над ним не был раскинут ни полог тишины, ни туман мглы, мы не прятались, пусть смотрят, пусть видят. И они видят: среди тех ворон — есть десяток соглядатаев, шаманы не спускают с нас их глаз. Вот только и наши маги тех птичек вычислили тоже. И наши враги увидят только готовящуюся к завтрашней битве армию. К безнадежной, как они уверены.

— "Но тих был наш бивак открытый... — пробормотала Ольгетта. — Кто кивер чистил весь избитый, кто штык точил, ворча сердито, кусая длинный ус..."

— Нам их пример не подходит: за нами Москвы нет, отступать некуда. Так что пусть уж будет не "Бородино", а "На поле Куликовом" — "И, к земле склонившись головою, говорит мне друг: "Остри свой меч, чтоб недаром биться с татарвою!..."

— Нашёл, когда вспоминать предателя! — с облегчением опять нашла она повод пособачиться.

Но тут ей не повезло: как раз в эти минуты к штабу подъехали две команды. За нами. Надо же, и они тоже — предельно контрастны: ко мне — конники, к ней — в новомодном моторе. Впрочем, в отношении неё всё оправдано: моторов считанное количество, но её требуется доставить почти вплотную к лагерю Орды, а мотор бесшумен, и вещественных следов он, двигаясь слегка над землею, за собою не оставляет. Мой-то будущий пост дальше, да и последние сотни метров я пройду ножками сам своею "ветреной походкой" и следов за собою не оставлю тоже.

И тут вороны раскричались особенно громко. Наверное, маги не стали мудрствовать лукаво и просто устроили меж ними драку. Наше отбытие отмечено никем не будет. По мне — избыточная осторожность: не будут шаманы следить за такими мелкими группками, но ведь и сил, чтобы натравить одних ворон на других нужно немного. Зато чуть успокоится паранойя наших командиров.

— Отправляемся! — скомандовал нам , удовлетворённо усмехнувшийся старший сопровождения Отто фон Бреден.

— Не поцелуешь ещё раз на дорожку? — не удержался я.

— Боюсь, сдохнешь раньше времени от счастья, — не стала сдерживаться и она.

— Всё! — прервал нас барон. — Мальчики налево, девочки направо! Герцог, ваш Тревор ждёт Вас! Виконтесса, оцените: личный мотор заместителя начальника штаба армии! Герцогиня ле Гарзини свою ненаглядную лялечку от сердца, можно сказать, оторвала!

Я всё-таки хотел, было, сказать: "До свиданья", но чёртов Отто заткнул оба наших фонтана:

— Вит, Лю — ни слова больше! По коням. Молча! Это приказ!

Но не взглянуть друг на друга на прощаньице нам запрещено не было. Надеюсь, зубы у неё заныли тоже — и не менее адски, чем у меня. Вот же ведьма!

До места добрались в полчаса и без происшествий. Первые посты охраны Орды расположились чуть дальше — почти вплотную к их лагерю, что с дикарей взять! Хотя никто в нашу ночную атаку и не верил. Навыки ночного зрения у этих полу зверей сильнее, артефактами на всех не напасёшься, да и в бою по типу собачей схватки они завалят нас мясом. Наше главное преимущество — строй. Ещё — знания, передаваемые из поколения в поколение, знания, передаваемые учителями и книгами. А ни одно из племён, собравшихся в Орду, не имеет библиотек, зато многие практикуют обычай тем или иным способом избавляться от стариков. Например, оставлять их одних в "святых местах" — в пустыне, то есть. Без воды.

— Вон, видишь, надолбы торчат? Тебе — между третьим и четвёртым справа. О Треворе не беспокойся — он будет моим двуоконь. Прибуду — обихожу. А завтра... Завтра, как боги руны бросят, — усмехнулся Отто.

— Ты б лучше о Генриетте позаботился... — безнадежно попросил я.

— Как? — безнадежно хмыкнул он. — Старшая дочь графа фон Стормт. Сыну у него только девять лет. Место на передовой у неё по праву и по долгу. У тебя уговорить свою девушку воспользоваться женским статусом и не лезть в первую линию не получилось, думаешь, у меня получится вытащить её оттуда? Но рядом с нею наши будут. Поддержат.

Я скрипнул зубами и смолчал. Он пустую тему бросил размусоливать — тоже. Пора было прощаться.

— Вы... — он глядел мне прямо в глаза. — Все, кто вас знают, в вас верят. Оправдайте их веру — уделайте этих нелюдей, вычистите нечисть!

— Сделаем. Продержитесь.

— Продержимся.

Мы кратко обнялись. Он вскочил на своего Арлекина, и его тройка тронулась обратно. Практически бесшумно — артефакты лисьего шага у каждого имелись. Но у шаманов могут быть духи, натасканные на поиск лошадей. И это ещё одна причина, по которой Ольгетту, доставляли на моторе: шаманы про такого железного зверя не знают. Ну или не скоро ещё додумаются, как про такого объяснить тёмным, то есть тоже неграмотным, духам.

А здесь, со мной... Все духи в основе своей — воздух. Им от меня не спрятаться. Здесь и сейчас ни я, ни мой элементаль — никто из нас их не чувствует.

На "походку ветра" мана у меня практически не тратится — моему симбиоту парить над землёю в радость, и он все затраты в подобных случаях берёт на себя. Выматывать его, конечно, не стоит — поэтому не чистый полёт, а именно "походка" — с единичными касаниями твёрдой поверхности. Но по ним даже охотничьи псы меня не выследят, не обнаружат, не говоря уже о человекообразных охотниках, я ж знаю, куда ступать, а камни на этом поле выступают во множестве — след от доисторических ледников здесь травой так и не зарос.

Нет, что я прибыл сюда, никто в Орде не заметил. Я — один. Об этом говорит и мой опыт, и моя интуиция. Первая часть плана сработала. Сработает и вторая: мы разнесём детонаторы по флангам этой своры и выжжем её. Если... Если услышим друг друга. Точнее, если она докричится до меня, а я её услышу. Достаточно ли она меня ненавидит? Ну-у-у... Мы сделали всё, что могли. Конечно, я мог ещё попытаться её полапать, но... А вдруг бы ей понравилось? Нет, неудовлетворённость, пренебрежение, бессильная ревность — лучше. Наверное.

Ладно, прочь сомнения. С похотливыми мыслями подождать стоит тоже.

Я подошёл к третьему каменному выступу, протянул руку к четвёртому, активировал артефакт... Из-под земли показалось железное кольцо. Всё — на минимальных энергиях. Теоретически всплески магии отследить проще, чем стук копыт, но на этом поле век тому назад уже случилась битва, маги славно порезвились с обеих сторон, и магический фон тут далеко не лапидарен. Мелочные его флуктуации насторожить никого не должны.

Я за кольцо приподнял чугунную крышку. Как раз такую, чтобы прикрыть отнорок, позволяющий втиснуться в логово одному человеку. Влез. Зажёг светляка. Внутри — деревянное ложе. О, оно прибито к брёвнышкам! Хорошо. Не люблю спать на земле. А тут между нею и деревом будет ещё и воздух. Кстати, о нём... Довольно свеж. Вентиляция имеется и работает. Конечно, лёжкой занимались мастера, но всё, сделанное не тобой, имеет обыкновение иметь некоторые недостатки. Может, они и здесь наличествуют, но в глаза они не бросаются. Отлично. Высплюсь. "И когда, наутро, тучей чёрной... м-м-м... двинется орда..." — я буду свеж и во всеоружии.

Нервы меня не подвели, спал я хорошо и проснулся выспавшимся. И тут же осознал, что не подвела меня и моя чувствительность: разбудил меня надвигающийся гул почвы. Орда выходила на боевые позиции, и ко мне приближались её отряды. Это было ожидаемым: наши аналитики рассчитали, где они выстроятся, моя лёжка окажется в их тылу, и мне не придётся прорываться сквозь их ряды. Если... Если они не засекли наши перемещения или сейчас их толпы тупо не наткнутся на моё убежище. Всё-таки уж больно их много!

Вдруг какой-то шаман услышит биение сердца под землёй. Защита против поиска крови тоже выставлена, и чтобы засечь меня, рядовому шаману надо пройти буквально над моим телом, а нерядовому... Но что делать старшему шаману в толпе немытых ордынцев? Да и чего бы тем ордынцам переться на каменистый пригорок, когда его можно легко обогнуть? Ждём!

Сколько же их! Они всё шли и шли. Сначала пешцы, потом к топоту почти человеческих ног добавилась поступь четырёхногих — с копытами и без. Вот, по камням клацнули чьи-то когти — псовые? Волколаки какие-нибудь? Вот, раздался недовольный мяв — пантеры, львицы? А вот, по земле прошелестело на грани слуха — они сюда и змей притащили? Сложный противник: шкура пробивается с трудом, тело длинное — попробуй угадать, где на нём их уязвимое место, у разных даже сердце по-разному расположено! А помимо яда у некоторых — царапины хватает! — ещё и природный стан у остальных... Ненавижу пресмыкающихся!

Всё прошло по-задуманному. Меня не обнаружили. Никто не топнул ногой по тонкому перекрытию. Несколько тварей поленились-таки обходить каменистый выступ и попёрлись напрямую, но для таких было немного расчищено от булыжников и каменюк нечто вроде тропы чуть в стороне от моей лёжки. Звери меня не учуяли — для них наши алхимики накапали по периметру некоей гадости, я её не учуял, но недовольное ворчание животных при их приближении слышал. Если бы здесь сидел наблюдатель, он мог бы что-то заподозрить: с чего это все разномастные животины вблизи каменной осыпи начинают тревожиться? Но когда ты в составе движущейся орды, орды, идущей на битву, мелкие беспокойства питомца вызывают только раздражение! Я опасался змей. На установке о возможности появления холоднокровных гадин молчали, могли их особенности не учесть... Но нет, ни одна из них не поползла напрямик, все они прошелестели по краям. Что касается шаманов... Если они и были, то сберегли манну на бой.

Постепенно всё затихло. Надо переждать ещё полчаса. В штабе нам обещали, что бой начнётся не сразу — сначала затеют переговоры, ордынцы не упустят возможности пооскорблять, поиздеваться: типа, мы ваших самок не всех сразу убьём — пока трахаться будут в состоянии, будут жить. Потом вдоль всей линии соприкосновения потянут время поединками. Орда под это дело ещё раз сможет досконально оглядеть и нашу армию, и возможные места для засадного полка.

Полтысячелетия прошло, а прошлую битву они помнят. Проклинают в своих дастанах коварство рыцарей Града... Но тогда численность сторон была приблизительно равна, теперь ни на какие на засады сил не хватало. Выстоять бы при первом ударе. А мы с Лю должны будем не допустить последующих.

Да, в прошлом события двух битв двух миров — Града и Земли -отзеркалили друг друга. Что-то будет на этот раз... Внизу Санкт-Петербург пал, но мы должны, должны выстоять. Хотя у нас на этот раз больше нет неприкасаемого резерва, но мы все верим, что нет и предателя. И наш обряд ударит в нужную сторону.

Полчаса прошло. Принял зелье отвода глаз, активировал хамелеоний пояс, надел и включил три кольца скрытности, браслет осторожности. Браслет хранилища — на другой руке — почти никогда и не снимаю. Всё. Время пошло! Против праздношатающихся сработают зелья и пояс, против стражников, заточенных на борьбу с невидимками — кольца. Вот только срок действия у первых — час, а у колец имеется ограничение на количество отражённых взглядов. О них всех даёт знать браслет. А жонглировать, чей взор можно к себе пропустить, полагаясь на зелья с поясом, а чей необходимо отразить — та ещё морока! Но это одна из задач, решаемых элементалями, которые мы с Лю к себе подселили, я — воздушного, она — земляного. Сортировкой будут заниматься они. Разделение потоков сознания таким образом получается.

И это ещё одна причина, почему отобрали нас: и сами элементали у нас имелись, и операции по их внедрению прошли успешно. Техника открыта очень недавно, и, если бы не вторжение, хрен бы кто её так быстро пустил бы в ход! Я знаю о шести попытках подселения. Моя — третья. Успешных — четыре. Четвёртой и последней успешной чеверной (чеверн — это на дворцовом имперском что-то вроде двоедушца) стала Ольгетта. Неудачными оказались две последующих. Одну огненный элементаль сжёг до пепла, другого — земляной — раздавил до состояния студня. Но эксперименты прекратили не поэтому, а просто больше не осталось доноров. Добыть молодого элементаля — я вам скажу, та ещё задачка! Да ранее, к тому же — и не особенно кому-то нужная. Дьявольски рискованная — никто не любит, когда похищают детёнышей! — а ради чего собственно? Чтобы похвастать перед другими?

Мы с Лю питомцев заимели до всех этих экспериментов. Кстати, она своего добыла на пограничье первой. Говорит, что просто набрела на него. Ага, так все и поверили. Особенно я. Но когда услышал... В общем, тоже моча в голову ударила.

А потом, мой элементаль только-только на своё имя — Вэй — откликаться начал и вдруг пригодилось.

Пригодилось... Нам четверым ещё предстоит узнать, как всё это будет выглядеть, когда элементаль начнёт расти... Теоретически к тому времени она настолько срастётся с носителем, что сама ограничит себя, чтобы ему — мне, например — не повредить. А вот как оно будет происходить на практике... Вот и выясним. До этой проблемы надо ещё дожить. Для начала, пережить — победить, поражение в предстоящей битве станет могилой для всех, кого ордынцы сочтут способным носить оружие.

Я осторожно приподнял головную часть перекрытия, выглянул в образовавшуюся щель — никого. Выскользнул, несколько суетливо повертел головой во все стороны — аналогично. Хмыкнул, успокоил дыхание, огляделся. С ночи ничего не изменилось — степь, мой каменистый, испещрённый ледниковыми валунами покатый бугор, вот только трава вокруг была напрочь вытоптана, да в небе не немигающие звёзды, а ослепляющее солнце. И привычных багровых оттенков облака. В четверти мили от меня — куда налево ни глянь, спины бесконечных толп варваров. Направо — обрыв и река. Естественная граница. Мне, собственно говоря, надо быть там. Через два — два с половиной часа. Когда от первого удара наши ряды гарантировано выстоят, но потеряют свежесть, используют значительную часть атакующих кастов, сильно поистратятся в запасах маны на оборонительные. И тут ряды варварской пехоты расступятся, и на прорыв хлынет... м-м-м... тяжёлая кавалерия. Только она будет не конной. Самыми "лёгкими" скакунами в ней будут ржавые бизоны. Ржавые — потому что цвет у них такой специфический. Еще есть метровые рога. Ну и масса — в три средние лошади. Но и это лишь цветочки. Смертельное же их оружие — динозавры.

Жившие в другую эпоху, они практически неуязвимы почти ко всем видам магического урона. Например, их шкура полностью иммунна к электричеству. Видно, в те времена грозы были такими, что самые сильные наши для них — моросящий дождичек.

Вроде бы, кто-то где-то нашёл кладку яиц доисторических ящеров. Шаманы сумели их оживить, вывести детёнышей и приручить. И размножить. И орда понеслась по мирам, сметая армии, города и страны. И опять, как пятьсот лет назад, очередь дошла до нас.

Я ещё раз осмотрелся. Нет, никакой тревоги не поднял. Орда была увлечена своим. Их крики, вопли, свисты доносились даже досюда.

Поединки ещё идут? Значит, выбрался я вовремя. На появление одиночки в своём тылу никто не обратит внимания. Нет, по плану верховного командования мне требовалось выждать начала той самой атаки. То есть тихо-спокойно выждать два-три часа. Разве что переместиться к дальнему краю фронта, на крутой берег Стриги. Дождаться штурма, в зависимости от его хода выбрать одно место из пяти мест и потом одновременно со стервой Ольгеттой активировать детонаторы, чтобы разнести всех в клочья. Остатки орды откатятся.

Но у меня на эту пару часов были свои планы. Точнее, на первые шестьдесят минут. За следующие надо успеть вернуться. Чтобы иметь полчаса-час в резерве.

Вперёд!

Моя цель — питомник. Пока у орды есть ящеры, следующее нашествие только вопрос времени. Питомник и его шаманы — то, на чём она сейчас держится. Разумеется, ни один из цивилизованных правителей не вздумал бы потащить за собой в военный поход своё главное сокровище. Но ни один из варварских вождей никогда не решится оставить его у кого-то другого. Где он сам— там и его питомник.

Если у нас всё пойдёт по плану, и орда останется без ударного сонмища, Черизед со своей верхушкой сбегут — свои жизни они ценят, в бой сами вступают, только на последнем этапе, когда надо добить уже побеждённых. В противном случае оставят за собою заставы, подхватят динозаврий молодняк, работающих с ними шаманов и уйдут. После битвы преследовать их не получится — сил у наших не останется.

Наша воздушная разведка даже установила текущее месторасположение питомника — ровно там, где обычно. Ни дикари, ни властелины не любят импровизаций. А уж властелины дикарей... Самые простые методы — самые надёжные. Что сработало однажды — сработает всегда. Вот и тактика всех сражений у орды одна и та же, и обустройство лагеря — однотипно.

Предложение устроить рейд на него — были. Но тогда бы уйти в рейд должны были лучшие. А без них могло не получиться выстоять во время первой атаки и продержаться потом почти четверть часа под ударом ящеров. Победив конкретно этих сейчас, мы на сотню лет проблему орды решим, решение же далёких проблем — дело далёких поколений.

Я тогда промолчал. Один из непромолчавших должен был пойти вместо Ольгетты. Его и заменили. Сама Ольгетта во время обсуждения в споры стратегов не вмешивалась — всё совещание просидела с мраморным, чуть скучающим выражением заезжей императрицы: ваши, мальчики, игрушки — играйтесь! За все полтора часа лишь бросила на меня четыре взгляда. Как там у её нелюбимого Блока? —

Я гляжу на тебя. Каждый демон во мне

Притаился, глядит.

Каждый демон в тебе сторожит,

Притаясь в грозовой тишине...

Нет! Глаза отвратить, и не сметь, и не сметь

В эту страшную пропасть глядеть!

И всё совещание я так и делал: глаза отвращал, не смел и терпел, терпел. Но улыбнусь: вчера прощаясь с ней, напоследок сдерживать своих демонов перестал — и, расставаясь, ответил!

Мне до питомника напрямую было около мили. Десять-пятнадцать минут обычного лёгкого бега. Моего "с ветерком" — шесть-семь. Но я не должен подниматься над землёй выше пары метров, крупное перемещающееся тело на фоне неба — дополнительный сигнал мозгу. Особенно мозгу охотника. Я не должен делать резких движений — по той же причине. Охрана с питомника, разумеется, не снята. Но у них была тревожная ночь, когда наверняка готовились к возможному штурму, а теперь битва началась, и есть повод расслабиться. И не надо их расслабон взбаламучивать. Я скользил над самой землёй. Мой элементаль ворчал — ему бы хоть раз взлететь... Но я ему напомнил о предстоящем.

" — Обещщаешшшь?" — прошелестел он.

" — Да, Вэй, да!"

И он почти облизнулся.

Ярдов за триста до первой линии дозора перешёл на шаг. И как раз в этот момент с поля битвы завыли трубы, рога, забили барабаны — орда пошла в бой.

2. Битва

Моей первой целью был намечен одинокий вяз — древний, раскидистый. Заметно его было очень издалека. Я надеялся, что его не порубят на дрова. Повезло — уцелел. Одна из причин тому наверняка то, что на нём удобно устроить наблюдательный пункт: "высоко сижу — далеко гляжу".

Угадал и с этим. Трое дозорных. Двое внизу, третий на дереве. Его заметить было бы трудно — и густая листва, и охранные артефакты, но двое взахлёб пили какую-то бурду на земле, а он подтягивал себе кувшин вверх на верёвке. Дисциплинированные, пост никто не покинул. Но битва ж началась, как не отпраздновать?! Вот, под их ликование я и сблизился на расстрельные семьдесят ярдов.

Для ордынцев держать в воздухе пять стрел — норма. Ольгетта как-то на пари выпустила семь стрел прежде, чем первая вонзилась в мишень. Остальные шесть не миновали цели тоже. Мне тут выделываться было не перед кем, но и мои три стрелы не промазали. Дикари обычно отравляют свои стрелы змеиным ядом. Мои были смочены нервнопаралитическим составом. Ни один из ордынцев ничего выкрикнуть не смог. Только с глухим шлепком рухнул с дерева последний. Когда я подошёл, и двое первых уже тоже отмучились.

А я обнаружил ещё одно послабление несения караульной службы: с дерева свисал испещрённый узлами канат. Действительно, чего его туда-сюда таскать? Всё уже — никаких рейдов-налётов не будет! Да, парни, вы вроде бы и правы: не должно бы быть, да нарвались вы на ещё одного, не понимающего слов "воинская дисциплина".

Ещё через минуту я уже был в гнезде наверху. Ничего не скажешь — удобно. На доске можно даже сидеть, мешающие ветви вырублены, причем так, что оставшиеся наблюдателю не препятствовали смотреть на все триста шестьдесят градусов, а самого его — со всех тех градусов прикрывали. Теперь в наблюдателях — я. И осматривал другие градусы — подступы к питомнику. До него отсюда около двухсот ярдов.

Меня интересовала охрана. Причём, для начала не та, которая должна защитить его содержимое, а та, задача которой предупредить о нападении. Есть же у них такая, помимо поста на дереве?

Имеется и та, и другая.

Для защиты они и сейчас, во время битвы расщедрились на пару ящеров... О, даже не на одну, а на две пары — один отряд с первой парой завернул за угол стены питомника, а со второй — вышел другой отряд из-за противоположного угла. Вышел и так же неторопливо, подстраиваясь под неспешную походку ящера, следуя за ним на небольшом расстоянии, двинулся вдоль забора по тому же маршруту.

Да, питомник огорожен солидным забором. Про него нам тоже было известно — орда на каждой ночёвке его возводила. Если у тебя есть много сотен рабов, то что б их не занять делом? А охрана... Надо же, она от заразы расслабона устояла. Впрочем, в отряды охраны входят члены личной гвардии Черизеда, то есть подчиняются они непосредственно ему, а того меры наказания различаются только способом казни. И когда тебе рубят голову за мелочь разную, типа слабо заваренного чая в походной фляжке — это почти в милость (С чаем — не преувеличение. Заварка показывает, что воду кипятили. Не кипячёная вода летом в армии — угроза эпидемий. Хлорки у ордынцев нет, а с чаем всё сразу очень наглядно) .

Итак, и тут всё, как раньше — два отряда, в каждом которых командир, двенадцать воинов, шаман и два поводыря-наездника. Те на ящерах, остальные на лошадях.

Если меня обнаружат, мне с ними не справиться. Я всё-таки не отряд рейнджеров. Да и им... В охране все свою задачу затвердили — разбуди среди ночи, отчитаются: "Поднять тревогу и буде возможно, продержаться до прихода подкрепления. Но первое и главное — поднять тревогу!"

И чтоб поднять тревогу, у них на расстоянии в арену Колизиума разместилась линия секретов. Этого наши разведчики не увидели — их обнаружил я. Опять же, когда у тебя симбиотом — элементаль воздуха, спрятать от него затаившихся дикарей сложно. Как известно, не бывает даже бесшумных засад, а уж в их случае — не вонючих... Для элементаля посторонние запахи— это нарушение монохромности слоя воздуха. Он для меня сделал её видимой — чуть-чуть её подкрасив.

А дальше... Бинокли в Граде делают уже лет триста. Орда, та до сих пор полагается на зелья типа "орлиного взгляда". Только видеть дальше не значит видеть больше, не говоря уж о том, что без привычки очень быстро начинает болеть голова, болеть глаза, и принимать следующую порцию себя заставить не так уж и легко.

Расстояние между постами по окружности около полуторы сотни ярдов. Да, чтоб видеть соседние посты, и чтобы можно было до них доорать. Хотя что я... У них имеется система сигнальных свистов. Засовывают несколько пальцев в рот — уроды! — и свистят. Но, чего не отнять, громко. Всего постов, очевидно шесть. Я обнаружил троих, остальные — с другой стороны. Мне надо будет тихо убрать тех, что с моей. В основном , чтоб не учинили какого-нибудь сюрприза при отходе.

Пока ещё меня никто не видел, более того: Вэй не засёк ни одного в мою сторону ищущего взгляда. Это хорошо, не хочу я использовать общественные ресурсы в личных целях. Да и оно означает, что охрана работу свою выполняет без излишнего фанатизма: положено обходить объект дозором — вот мы круги и накручиваем, а чтоб ещё и головой вертеть...

Я спустился с дерева, дождался очередного появления одного дозора из-за деревянной стены питомника слева, другой, соответственно скрылся за нею справа. Выждал ещё пару минут, чтобы оказаться за их спинами. Пусть даже мимолётное движение воздуха не потревожит бокового зрения шаманов. И скользнул к первому намеченному посту. Простой воин, не вооружённый магическими прибамбасами, меня под моими аксессуарами не увидит, а элементаль позаботится, чтобы и не услышал.

Не увидел и не услышал — ордынец дрых. И то, как от него разило перебродившим кумысом подсказывало причину. Ну да, и в гвардию он не входил, и спрятался хорошо, пока не подойдёшь, небрежения не обнаружишь. А смена... Свои ж! Сегодня ты меня чуть прикроешь, завтра — я.

Нет парень, завтра ты никого не прикроешь — мертвецы с этим не справляются. А стрела в горле — уважительная причина для смерти. Пачкать кинжал я не стал. Выпад — это резкое движение. А они для моей миссии противопоказаны.

Восемь минут ушло ещё на двоих. С дальней точки взглянул на другую сторону от питомника — та же степь и два секрета. Третий я видел из первой своей точки. Всё, как предполагал. Всё, как рассчитывал. И всё-таки... Словно червячок точит, словно что-то не совсем так, как следует.

Впрочем, если бы было всё, как должно, то мне должно было сейчас выходить на самый край фронта, а я здесь играю в казаков и разбойников.

Отмахнулся от беспокоящего предчувствия и тихо-тихо, плавно-плавно заскользил по радиусу от питомника. Сейчас я — в поле зрения шаманов сторожевого отряда, который появился в левой стороне, и не приведи все демоны, что-то выбьется из монотонного течения времени — какой-нибудь высокий стебель дёрнется не в такт с остальными, какая-нибудь птица вдруг поднимется на крыло.

Я даже рассматривал вариант обойти весь питомник следом за ними, лишь бы оставаться за их спинами, но ветер... На той стороне он стал бы мне попутным, то есть мог донести мой запах до ящера, а он — хищник, и может быть натаскан на бурную реакцию на движущихся посторонних.

Нет, я лучше поверю в себя, чем промахнусь с ордынскими тварями. И судя по тому, что отряд прошёл, не задерживаясь, не прогадал.

Далее за спинами следующего я вышел на исходную позицию: посередине моей очищенной дуги в ста ярдах от тропы обхода. Здесь меня точно не засекут оставшиеся с другой стороны питомника сторожа, и не должна — не должна! — заметить стража отряда. Небольшая ложбинка — на фут всего глубиной, но плюс к ней все мои артефакты, плюс непотревоженная кругом меня трава... У степняков эти мелочи воспринимаются на рефлекторном уровне. Всё спокойно!

Обход, полный круг они делают за двадцать четыре минуты. У меня будет двенадцать минут, чтоб выйти на боевую позицию и пять-шесть минут до того, как появится второй отряд. Три минуты мне потом потребуются на обряд. На бой остаётся самое большое — тоже три. Впрочем, если не управлюсь в минуту, дальше они меня по-всякому задавят.

Что ж, ставки сделаны. Ждём!

Я затаился и следил за уходящим отрядом: у гвардии и с дисциплиной, и с выучкой всё было в порядке, и два отряда аккуратно двигались по концам единого диаметра. Когда из поля зрения скроется один — с другой стороны появится другой. Только б не случилось чего-то неожиданного, типа ротации — не появилось бы ещё одной пары отрядов. Но не должно. И потому что во время битвы отвлекать ещё две, а то и четыре бестии на пустой обход — слишком щедро, и потому что — даже если пересменка намечена, мне повезёт — как везёт всегда! — и та случится позже!

Всё нормально. Ещё были видны последние конники из первого отряда, как на другом конце появилась ящерица второго. Следом показались и остальные. Хм... Гвардия-гвардией, а сблизи было заметно, как им обрыдло это бесконечное кружение. Шаманы ещё держались, а конники поводья опустили и наверняка, доверившись своим конягам, по-тихому дремали. Сладких вам всем снов!

Я улыбнулся, говорил же, мне повезёт: недалеко от ящера пронеслась птица, я даже узнал её — чомга. Наверняка с недалёкого затона — их Стрига во множестве расплодила в своём течении — прилетела. Ящер боднул длинной шеей в её сторону. А когда всадник дёрнул поводьями — недовольно рыкнул. Ну как "рыкнул" — для рычания в его голосе было слишком много высоких визгливых нот. Заверещал? Тоже не очень подходит: этот глагол не подразумевает мурашек, высыпавшихся при его рыке. Вон, даже остальная стража встрепенулась. Но теперь, если зверь через пару минут учует неподвижного меня и начнёт будоражиться — всадник сочтёт это какой-нибудь запоздалой вторичной реакцией на бедную водоплавающую, которая сейчас с недовольным кряканьем уносилась к реке.

Мне повезло даже больше, чем я надеялся.

Когда я выбрался, и ящер дёрнулся, его наезднику понадобилось несколько секунд, чтоб осознать, что чомга здесь не причём! Несколько секунд! И не только ему — я успел заметить, как сонно поморщился один из шаманов.

Когда раздался вопль капитана, я уже преодолел половину расстояния до него, я уже раскрутил болас, а всадник, наконец, дал свободу своему ящеру, и тот рванул на меня. Всё-таки насколько эти твари стремительны! Вроде ж пять тонн веса самое меньшее, а словно законы инерции прописаны не для них. И сейчас всё решится.

Я метнул болас, когда меж нами оставалось ярдов двадцать.

Про это оружие дикарей каменного века, вспомнила во время одного из мозговых штурмов скромная библиотекарша. Если против них не действует магия. И ни шкура, ни череп не пробивается почти ничем — может, попробовать чем-то первобытным? Два камня, связанные веревкой. Оружие, предназначенное запутать ноги убегающей двуногой добыче. У ящеров тоже две ноги. Длинные! Вот только силы другие. И никто из рыцарей никогда не имел дела с подобным оружием.

На вервие пошли лучшие материалы, в камни были вделаны накопители, которые поддерживали касты на прочность и вервия, и самих камней. Ведь именно они должны не дать связи расползтись. Стоимость первобытного оружия сравнялось с ценой недавно появившихся моторов. Ну, а рыцарство взялось за тренировки.

Не знаю, как выйдет у наших, когда на них попрут под тысячу таких бестий вперемежку с пещерными носорогами и анакондами, а у меня получилось. Болас перехлестнул ноги терексу, и тот грохнулся прямо на пузо. Его наездника выкинуло из седла, он взлетел и, гремя доспехами, смачно въехал в землю, но я на него не смотрел. Инерция всё-таки действует на это чудовище, и она протащила его прямо ко мне. Терекс возмущенно взревел. В трёх ярдах от меня. Я же говорил, что мне повезёт! Глотка — одно самых уязвимых его мест. Одно из немногих. Выдернуть из экстрамерного браслета альшпис и всадить его туда — даже и секунды не заняло. Мёртвая голова рухнула на землю. Ноги хвост ещё дергались, но это была уже агония. Пытаться выдернуть свой альшпис обратно я и не пытался.

Но в ту же секунду услышал пронзительный свист от охраны. На который тут же издали донёсся ответный.

Эх-х-х! Я всё-таки надеялся, что стражники либо не сочтут меня опасностью, достойной громкой тревоги, либо, наоборот, в суматохе драки схватятся за луки и о сигнале забудут. С этим не вышло. Теперь у меня на две минуты меньше. Про луки они тоже не забыли. Пока я возился с терексом, в меня летел град стрел. Вот только воздушный щит, простым лучникам не по зубам. Но увидев, что я тоже выхватил лук, они возобновили обстрел. Обычно, чтобы стрелять самому приходится щит снимать. А двенадцать против одного... Они думали, что даже, если я успею пристрелить пару из них, против остальных у меня не будет шансов. Но они не знали про элементаля. А с ним щит приобретал одностороннюю прозрачность — в одну сторону стрелам лететь дозволялось!

Когда они это поняли, пускать на меня коней в ближний бой стало поздно. Некому уже было. Но осталась пара шаманов. Которые тоже не запаниковали и глупостями заниматься не стали. Они лихо спрыгнули с лошадей, укрылись их телами и заголосили.

Да, в этом базовый недостаток шаманизма — сравнительно долгое время активации и необходимость дополнительных действий — зелий, бубнов, костров, плясок ... Или вот, по минимуму — достаточно длительной вербальной составляющей.

Кто ж вам в скоротечной схватке даст время?! По стреле в каждую из лошадей — они вырываются и уносятся. Следующая пара стрел — и завывания срываются на хрипы. Но нечленораздельными всхлипами духов не вызовешь! Сменил лук на новый альшпис и кинулся к стонущим, катающимся от боли, корчащимся ордынцам. Удар коротким копьём более экономен и смертелен, чем работа с мечом. Это против рыцарей в тяжёлом вооружении меч предпочтительнее — он тяжелее, не пробьёт, так оглушит, а с кочевниками...

Но время... У меня уже не хватает времени. Вот-вот из-за поворота выскочит предупреждённый о нападении второй отряд, а мне ещё возиться с гексаграммой! Да, всё подготовлено и отрепетировано. Я её буду не вычерчивать, а выстраивать — два верёвочных треугольника у меня подготовлены — только растянуть их и вбить колья по вершинам, Но вершин — шесть, а каждое ребро — двенадцать ярдов, меньше никак! -и всё это секунды, секунды... А главное, в каждый луч надо поместить по кровоточащему фрагменту тела, и тело каждый раз — новое! Боевой топор у меня в загашнике тоже был, но время, время...

Бешеный азарт поддерживал меня едва ли ни сильнее, чем во время рывка лоб в лоб к терексу, и я успел. Я уже встал в центр гексаграммы располосовал руку, чтоб плеснуть и своей крови, а второй отряд ещё не появился.

— Вэй, давай!! — заорал я.

И мой элементаль дал. Точнее — взял. Он забрал весь воздух из условного полушария двенадцати ярдов в диаметре, лежащего в центре питомника. Просто сделал это мгновенно и полностью. У самого у него силы совершить это не хватило бы. Я поделился с ним той, которую выкачал из кровавой гексаграммы. Ну а дальше, всё сделало атмосферное давление. Природа не терпит пустоты — окружающий воздух почти мгновенно её заполнил, со скоростью... В самый сильный ураган воздух несётся со скоростью под сотню ярдов в секунду. Там — за триста. Со всех сторон к центру. Всё к центру утянет и там перемелет.

Там и начался ад. Недолгий, но кромешно-пыльный, громкий. Даже земля затряслась — я еле на ногах устоял. Помог вбитый в центре гексаграммы кол. А утянуть меня вихрю в сердце того бешенства стихий не дал мой элементаль — воздух просто обтёк вокруг, не тронув меня. Но потом... Потом вся пыль, все ветки, все взлетевшие обломки — всё и вся внутри бывших стен вдруг резко опустилось вниз и воздух очистился. Не успел я выразить изумление своему элементалю: ты и так можешь?! — как увидел, что само понятие "низ" теперь другое — там, в земле по всей площади бывшего питомника зиял рваный провал, словно земля просто взяла и раздвинулась. И дно с моего месторасположения даже не проглядывало. Видно стало другое, точнее — видна стала другая: прямо напротив меня на другом конце этой появившейся пропасти стояла женская фигурка. Было до неё ярдов двести, но разве возможно с любого расстояния не узнать виконтессу Ольгетту де Тревель?!

Мы оба несколько десятков секунд, молча, не веря глазам своим, смотрели друг на друга, а потом она резким жестом потребовала, чтобы я убирался. А когда выполнить её приказ я не поспешил, вскинула обе руки. Я успел вцепиться в свой кол и опять устоял. И увидел, как края провала, сдвинувшись, сомкнулись.

После чего виконтесса, достав платочек, обмакнула лоб. И не обращая на меня внимания, развернувшись, поплелась прочь. Впрочем, вскоре она её походка окрепла, она перешла на бег и почти тут же исчезла из поля моего зрения. Задействовала магию маскировки, очевидно.

Я только покачал головой и тоже поспешил на свою заданную мне командованием позицию.

Значит, мысль использовать элементаль для уничтожения питомника пришла не только мне. Её элементаль земли был на несколько месяцев старше, и он на несколько месяцев больше находился под её управлением — после внедрения они сроднились крепче. Да и потом я узнал, что она к тому же использовала родовые накопители.

А что мы действовали синхронно... Одновременно, хоть и с разных сторон вышли к питомнику, одновременно уничтожили по отряду охраны и бросили свои касты в одну и ту же секунду...

Когда я рассказал об этом Генриетте...

Моя почти официальная на тот момент возлюбленная, почти невеста, в прошедшей битве с передовой так и не ушла. Особых подвигов за нею не начислилось, но она стояла, выстояла и выжила в первой линии, в той самой, на которую обрушился клин тирексов. Остался в живых и свидетель — Аредт ле Сморте, мы выросли вместе, его после боя я нашёл первым, он сидел в десяти шагах от перепаханного земляного ужаса и никак не мог собрать достаточно сил, чтоб хоть отойти подальше. Поговорили. Он и описал мне, как она метнула свой болас в прущее на неё чудовище и не промахнулась. И собственноручно добила его. И осталась в строю.

Ну, а мы с Лю, в том бою, спустя почти четверть часа после первого удара орды, когда все основные её силы ввязались в бой, мы с Лю по её сигналу — до сих пор помню её бешеный вопль в моём мозгу! — активировали детонаторы, и от моей реки до холма Ольгетты — всё перепахало на два ярда в глубину и почти на три сотни — в ширину. Орды практически не осталось.

В дополнение тут же все, у кого хоть что-то осталось — последние молнии, последние водяные смечи, воздушные лезвия, земляные каверны — все запулили на ту сторону всё. И ордынцы не выдержали. Черизед поначалу со своим отрядом кинулся навстречу бегущим, но последний залп множественных техник остановил и его.

А потом он повернул своего терекса назад.

Как-то это разом увидели все. И раздался вопль. Ордынцы обезумели, заорали, завизжали, завыли. Уцелевшие с той стороны смертельной борозды кинулись вслед за своим ханом. А те, кто оказались на нашей стороне земляного разрыва, те, кто почти прорвали наш строй, начали бросать оружие. Их не щадили, но другие всё равно, воя в голос, стояли с опущенными руками или валились на землю. Вскоре всё было кончено. И ни одного пленного.

Так вот, сразу после битвы у меня достало времени даже на то, чтобы чуть поговорить с Генри. И она, услышав об одномоментном нашем использовании элементалей у питомника, устроила бешеную сцену ревности: "Никогда не пытайся мне доказывать, что вы созданы друг для друга! Слышишь: никогда!"

Мне всё моё первое пожизненное лезли в голову эти её слова: неужели оно так и было?

А тогда на полноценную истерику времени у Генри не хватило: к нам в шатёр ввалились люди в имперской форме и, не обращая внимания на не совсем одетую графиню — она успела лишь накинуть на себя скатерть со стола — заставили меня одеться и отконвоировали в штаб.

В общем, мне, можно сказать, привычно повезло: с Генри мы простились сладко. А то ведь...

Ведь тот свидетель — виконт Аредт ле Сморте, старший сын графа Тарского — рассказал ещё, что он собственными глазами видел, как её взяли в копья — сдвоенный удар двух конных ордынцев — щит в щепки, а она отлетела тряпичной куклой. Помочь он был не в состоянии — такое месилово творилось, что сумел в её сторону только поорать призывно, но она больше и голоса даже не подала, и не поднялась, и даже не шевельнулась.

Потом-то я понял, что её спасли тот самый щит и фамильные доспехи. Ну и умения. Мои бессчётные спарринги с нею и тренировки с Ольгеттой. И, может быть, ещё и то, что она потеряла сознание, и всё самое страшное месилово провалялась без движения. Пришла в себя и вступила в бой уже после учинённого нами с Лю объёмного взрыва. Прибилась к другой группе, добивавшей остатки ордынцев, тех, что прорвали рыцарский строй и перемешались с нашими.

Обломки щита, которым она отвела лобовой удар копий, отыскивать ей было не по силам, да и на что те обломки сгодились бы? А доспехи, сваленные грудой в углу её шатра, я потом, было дело, несколько минут разглядывал — на них живого места не осталось. На ней самой тоже — от лодыжек до плеч — россыпь, созвездие гематом. Одна вплотную к другой, а то и поверх третьей. И при этом ни одной царапины. И даже рёбра уцелели.

Но рассмотрел я все эти синяки и обцеловал их уже после, в шатре, а там, на поле боя после битвы, когда услышал про "тряпичную куклу", меня перемкнуло. Как-то вдруг отчётливо стало понятно, что пока я решал стратегические задачи — уничтожал настоящее Орды, а до этого — и её будущее, моя девочка осталась без моей защиты.

"Девочка мальчику розу дарит,

Первую розу с куста.

Девочку мальчик целует в уста,

Первым лобзаньем дарит..."

Стихи ей читать я был способен, лобзанья дарить — тоже, а уберечь — не сподобился.

Но моё отчаяние никогда не было бездеятельным, оно было даже не поводом или инспирацией к деянию, оно было его первым шагом!

Значит, пока я там крался, баловался с элементалем, работал запалом к огромной мине, наши здесь дрались и умирали? Наши побеждали! И убивали врагов. И победили! Ну так не все враги ещё мертвы. Жив ещё их главный. Который их сюда и пригнал.

Великий хан Черизед самолично в битву не вступить не успел и сейчас учинял поспешную ретираду. Как и предполагалось, догонять его у нас никакой возможности не было: через засеку массу конников не переправить — не было на то никаких сил.

Я огляделся, но сколько не смотри, все наши в лучшем случае еле волочили ноги, а больше — бессильно сидели или даже валялись прямо на голой земле и равнодушно смотрели в пустоту перед собой или в чистое небо. Они своё дело сделали: сначала устояли, потом зачистили тех, кто уцелел в нашей западне, оказавшись посреди или между наших войск, потом убедились, что последние резервы Орды обратились в бегство. И всё — большего от них на ближайшие сутки требовать бессмысленно. Только отдых. И ночной пир.

Но у меня-то силы остались.

3. Соратница

— Витовд, ты куда? — в спину мне крикнул Аредт. — Стой! Там же...

Он даже, пытаясь удержать меня, поднялся вслед за мной на ноги. Мы находились, где я его нашёл — на самом передке, в паре дюжин ярдов от перепаханной нами смертельной грядки. И трупы, трупы, трупы.... Каких только не было — и наши и, и орочьи, и лошадей, и махины терексов, и шестиногих катресом и крылатых птеров.... Аредту ... Да и всем остальным! — даже отойти подальше от этого ужаса сил всё ещё не хватало. Ничего, без непосредственного соприкосновения она некоторое время почти безвредна. Оклемаются — отойдут.

— Знаю, — не оборачиваясь, бросил я. — Отдыхай. А я прогуляюсь, меня эта дрянь не заденет! — разбежался, оттолкнулся, от самого края нормальной земли и прыгнул.

Конечно, обыкновенному человеку ближайший год пройти по ней можно будет только в специальной обуви. Ведь здесь нити земляной энергии — йодла — смяты, перекручены и разодраны. Незамкнутые концы дергаются и хлещут во все стороны, пытаясь хоть как-то закольцеваться и сбросить свой потенциал, а любое живое существо — неплохой проводник любого вида энергетика. Так что, расти здесь ничего не будет лет сто.

Хотя... Если вдруг за дело возьмётся бригада, в составе которой будет мощные землянник и природник — если вдруг кто-то решится основать здесь удел... А что — степняки наверняка отсюда теперь откочуют, фронтир отодвинется, не пропадать же добру.

Мой элементаль перетащить меня через все почти две сотни с лишним ярдов изуродованного пространства не мог, перемещался я гигантскими прыжками, но при приземлении он сжимал воздух, и, мало того, что изолировал меня от взбесившегося йодла, так я ещё и отталкивался от него, как от упругого трамплина.

При первом прыжке Вэй сразу подхватил меня, и пока я взлетал — появились секунды активировать артефакты на невидимость. Армейские сдать я не успел, а израсходовал едва ли наполовину. Думаю, большинство из обернувшихся на нас при выкрике Аредта, тут-то меня из вида и потеряли. Разве что стража... Да-да, стража у нас была выставлена. Вей мне сразу подсказал, что пару взглядов мне вслед мой браслет осторожности зафиксировал. Стражники артефактами слежения были экипированы качественными, и службу, значит, бдили. Ну так мы не Орда.

Хотя той страже не позавидуешь. Сейчас остальные оклемаются, и начнётся праздник — гульба начнётся, а они... Я не верю, что стражники не участвовали в битве: всё было на пределе, и резервов уже не оставалось никаких. Таких как я, не выложившихся без остатка, были единицы. Очень может быть, что на страже сейчас — члены нашего верховного штаба... Меня, может, не припахали только потому, что найти не успели.

Теперь и не найдут. На что я рассчитывал? На привычку степняков и их хана действовать по шаблону. Я был уверен, что Черизед гонит сейчас туда же, где уже ночевал. Но, если следовать строго по его следам, то один из заслонов меня обнаружит, а вступать в бой с остатками Орды мне будет не по силам. Потому что, это победи они, у нас из всей армии уцелело бы, хорошо, если несколько десятков, а вот при нём осталось не менее нескольких тысяч.

Сюда весь его путь был отслежен, лагеря всех ночёвок установлены были тоже. Я на заседаниях нашего штаба присутствовал регулярно и этими сведениями владел. Совершить налёт на сонный лагерь — идея предлагалась постоянно, но так же постоянно отвергалась: слишком колоссально было численное преимущество Орды, и рисковать лучшими силами, которые требовалось отправить на диверсию, считалось недопустимым. Однако, генеральным штабом — на то он и штаб! — планы налётов прорабатывались, и пути подхода к становищам просчитывались. К предпоследнему — тоже. Я по нему и следовал.

Напрямую от него до лагеря последней ночёвки было чуть более десяти миль. Где мы ждали войско, Черизед знал, перед битвой давал возможность своим войскам передохнуть и дневные переходы сократил.

Что хан сразу побежит ещё дальше, в далёкие степи, я не верил. Он земляной разлом видел своими глазами и понимал, что достаточно мощный отряд через него не провести. Да и откуда взять его, мощный? Он видел врезавшийся в наши ряды клин, он понимал, что был на грани от победы, что резервов у нас не осталось никаких. И ему теперь надо прийти в себя. Для чего — сначала казнить одних, потом потрахаться и... И казнить других. Но и заставы на своём пути он выставит, никуда не денется. И они ему уверенности, что его никто не преследует, добавят. Ведь прикрыть артефактом от шаманов пешца-одиночку ещё можно, а вот даже одинокого конника — задача гораздо более сложная: духи чуют животных лучше, чем разумных, да попробуй ты на то животное найди артефакт прикрытия...

Но в любом случае я двигался не по пути его отхода, хотя стоило мне это добавочных семи миль. Мой элементаль бдительности не терял, я по сторонам тоже поглядывал и был уверен, что ордынскую стражу здесь не на основном направлении, а значит, и не самую искусную, увижу первым. И обойду её.

Солнце уже садилось, но к полуночи я своей "ветряной походкой" успеть должен. Правда, устану. Придётся пару часов уделить на отдых себе и элементалю. А куда мне спешить? Опознавать тело Генри?

Я опять сжав зубы, чтобы хоть как-то справиться с отчаянием приказал Вэю: "Выше!" и резко оттолкнулся от земли. Он, исполняя приказ, подкинул меня ярдов на десять. И тут...

— Ну, конечно... Кто бы это мог быть ещё... — послышались снизу привычно устало-ворчливые интонации.

Как удержался не запулить рефлекторно воздушный серп на зазвучавший голос, я уж и не знаю, а в следующее мгновение Ольгетта деактивировала свои маскировочные артефакты. — Витовд, что-то мне подсказывает, что нам по пути.

Она сидела в моторе. Левая рука на рукояти управления, правая — небрежно откинута всторону. Волосы прикрыты косынкой, лёгкое платье ласкается к телу, ткань на декольте под степным ветерком то, закрывая всё, прилипала к груди, то, будоража воображение, приоткрывала чуть больше.

Мотор такой один — им, на правах уникальности, владела наша уникальная заместительница начальника штаба армии, сиятельная герцогиня Натаэлла ле Гарзини. И был он красным, как алая-алая роза, зализанным, как леденец во рту, роскошным, как имперская тиара.

Крыша у машины сейчас была убрана, и Лю снизу рассматривала, как я замедленно опускался на землю. Она не шевелилась, так что мотор к той же точке подлетал словно сам по себе — беззвучно и абсолютно безынерционно. С последним у меня так управиться, надо признаться, не получилось бы. Земляная магия. Ничего не попишешь.

Через несколько секунд магический экипаж остановился одновременно со мной, рядом со мной.

— У тебя вышло договориться с ядрёной прелестницей?

— Не боишься, что она эту фразу услышит? — огладила алую поверхность металла Ольгетта.

Да уж... Какие-нибудь подслушивающие и записывающие артефакты вполне могут быть в мотор вмонтированы. И репутация у этой карги такая, что, если сейчас на соседнем сидении растворится воздух и соткётся её образ с ясно читаемым вопросом в глазах: "И правда не боишься?", если б такое случилось ни я, ни Ольгетта не удивились бы.

А хоть кличка мадам была известна всем, но озвучивать её не рекомендовалось никому. Потому что должностей эта сумасшедшая красавица за свою жизнь насобирала такую коллекцию, что ни перечислить, ни перечесть.

И ещё: сколько ей лет гадать бессмысленно. Есть люди, которые всерьёз уверены, что она ещё при прошлой нашей битве с Ордой участвовала.

Так вот, помимо всего прочего, она заместитель главы дисциплинарного комитета, под чьим управлением и контролем вся действующая пеницитарная система Града... Попадёшь и пропадёшь...

— Не боюсь, — пожав плечами, покачал головою я. — По моим впечатлениям, если красавицу назвать красавицей, то какое к этому существительному приложится прилагательное, ей не существенно. Да и чего мне бояться на пути к Черизеду? — и не дал ей отговориться: — И ты не ответила.

— Не договаривалась. Бесполезно. Украла.

— И у тебя получилось?! Как?

— Ты не застал — в самом конце битвы заявились имперцы. С требованием обеспечить им живых терексов. А когда мы наш грандиозный подрыв устроили, а потом наши добили последних уцелевших — они в штабе устроили дикую истерику. Мне и помогло.

— Не договариваешь.

Потому что нашу ядрёну вошь имперцами не смутить. А уж позволить кому-то без спроса увести от неё её ненаглядную лялечку... Нет.

И Лю усмехнулась — как льдом на солнце полыхнуло.

— Мне Генри помогла. У её семьи, оказывается, имеется артефакт, обходящий защиту свой-чужой. Временно, конечно, но мне хвати...

— Стоп! — не стал дослушивать я. — Как Генри? Она жива?!

— А что ей в их фамильных доспехах могли сделать дикие степняки? Разве что на аркане в полон уволочь. И уж там как-нибудь на досуге повыковыривать. На поле боя — никаких ковырялок не хватит.

Как ни странно, весть, что Генри жива, ошеломило меня больше, чем известие о её смерти. И на этот раз приходил я в себя несколько минут. Мне даже пришлось опереться о мотор — меня едва-едва держали ноги. Лю, поняв, что я её не слушаю, покачала головой:

— Неужели ты её и вправду любишь? Она-то, дура, понятно — втрескалась по самые гланды, но ты... — я не ответил, она опять качнула головой, что-то ещё пробормотала и замолчала.

Сумев устоять на ногах, я выдернул из экстрамерного браслета фляжку с ледяной водой, промочил в раз пересохшее горло, поднял опустившиеся, оказывается, веки — Лю с любопытством смотрела на меня. И тут на меня накатила эйфория облегчения:

— Жива! — выдохнул я.

Убедившись, что я вернулся в нашу реальность, в ответ она только хмыкнула:

— Думаю, Генри мне помогала, большей частью, чтобы я убралась за оставшимися терексами и не путалась между вами. А ты, выходит, взял и сам отправился мстить жестокую мстю....

Ситуации она обсчитывала со скоростью роя пчёл — ты лишь цветочек понюхал, а они уже годовой запас мёда собрать успели. Вот и дальше она спросила:

— Так ты дальше куда? К любимой или на Черизеда? — помолчала и равнодушно уточнила: — Со мной или к ней?

Колебался я не больше секунды, но паузу растянул на четверть минуты:

— Подвезешь?

— И за что тебя, такую сволочь, бабы любят? — всё с тем же абсолютно академическим интересом проговорила она, и правая боковина машины, молчаливо приглашая, растворилась. — Садись. Устраивайся.

Расположился.

Роскошь внутри была абсолютно органичной, на уровне "а как же иначе"?! А ведь даже бриллиантик нигде не посвёркивал, но... Но кожа сидений, например, по краям была обрамлена мехом — и потому я его узнал — всё это шкуры омеаклов! Ведь не меньше пары ушло! А их бы в подарок императору — так тот, чем бы отдариться, не сразу б придумал.

А запах внутри салона! Чуть пахло розами. Не мёртвыми, срезанными, томящимися в вазах — настырно и сладко, а живыми, цветущими на вольном воздухе — лёгкой свежестью. Я ведь тоже, как и Натаэлла ле Гарзини, воздушник, но добиться подобного у меня никак не получалось. Резкие запахи — цветущей черёмухи или жасмина, или растревоженной полыни — пожалуйста, а вот так... Ну и ещё одна тонкость: запах ощущается только внутри салона. Ведь когда я рядом стоял, вроде бы, и крыша машины была убрана, и ветер гулял насквозь, он даже волосы у Ольгетты шевелил, а наружу, до меня, и намёка на какие-нибудь ароматы не пробивалось. Да я и голос девушки слышал, только с её позволения! Ничего не поделаешь — мастерство оно нарабатывается годами, а если из оных уже и столетия складываются, остаётся только в безнадежной зависти развести руками — что-то сомневаюсь, что я поднакоплю тех годков хотя бы на один вековой юбилей.

Скорость мотора раза в три выше рыси лошадей, и мы прибыли к лагерю степняков, когда они его только разворачивали. Впрочем, деревянные стены вокруг ханской резиденции вчера так и не были не убраны — впереди уже виднелись наши леса, и экономить древесину нужды больше у Орды не было. Нынче внутри сердцевины лагеря сумели уместиться не только охрана штаба хана, а все остатки его армии.

Из плохих новостей: мы сумели увидеть десять сумевших выжить терексов — самого Черизеда, его сына, четвёрки их охраны и четвёрки высших шаманов. Вторую плохую уловила наша рейнджер пограничья: надолго задерживаться, то есть устраивать здесь полноценную ночёвку Черизед не собирался. Видно, здесь для него было ещё слишком близко от нашей армии.

— Как такие трусы добираются до такой власти? — покачала головой Ольгетта, обратив моё внимание, как часто великий хан оглядывался — мы следили за ним в бинокли сквозь стёкла из закрытой на все возможные покровы кабины мотора, — как непроизвольно он опять и опять задерживал свой взгляд в направлении, где его армия была разбита.

— А собственный ночной рейд его не испугает?

— Где только что прошла армия, где всё вытоптано, зверьё распугано, население уничтожено?

Я поморщился:

— Но сейчас на свету на них нападать бессмысленно, придётся менять план.

— А он у тебя был? — искренне удивилась женщина. — У тебя, что ли, не как у всех вас, героев: прийти, увидеть и победить?

И только тут я понял, какой на самом деле у меня был план: прийти, увидеть и умереть. По возможности захватив с собой Черизеда. И теперь я себе удивился: значит правда? Я вправду люблю Генри?

— Был. Ночная диверсия. Теперь наклёвывается новый...

— Ночная засада? — улыбнулась виконтесса. — Напрашивается. Но слушай добавочные вводные. Первое: раз ты опять надумал жить — мотор не должен пострадать. Ни царапины, ни пятнышка! Понял?! Иначе вернёмся и умрём.

— Согласен, — хмыкнул я.

— Второе будет проще: все терексы должны быть уничтожены.

— И Черизед.

— И Черизед, — пожал плечами она. — Его теперь свои в любом случае кончат. Но, если тебе важно, то и Черизед.

Ох уж мне эти стратегини...

Та-а-ак, оговорочка мне напомнила про ещё одну составительницу глобальных планов... А насколько в курсе... То есть, как раз наоборот — так уж чтоб совсем не в курсе использования своей лялечки наша ядрёна вошь?! А не спелись ли эти две стервы?

Да какая мне разница, какие тайные смыслы вкладывает в свои действия женщина, если выполняет мои желания?! А две женщины — это всяко лучше, чем ни одной женщины! И Черизед сегодня сдохнет! Не когда-нибудь, не где-нибудь, а сегодня! Потому что самое лучшее, что умеют все эти великие вожди — это цепляться за власть. Дай ему время — он всех перессорит, одними прикроется от других, а потом перебьёт всех уцелевших без разбора. И опять останется царём на горе.

Только я об этом подумал, как в лагере и началось убивалово. По результату численность отряда сократилась на треть и ещё на три десятка. Последние, судя по одежде — из руководящего состава. Но если прочих посекли саблями, этих посадили на кол. Целый забор получился. Вот так трусы до власти и добираются — уничтожая всех, кого боятся. И заставляя до дрожи бояться остальных.

— И Черизед, — повторил я.

— Убедил, — на этот раз сразу согласилась виконтесса.

А дальше ордынцы начали собираться в путь. Но верховный хан ждать их не стал, его группа на терексах сорвалась первыми. Он очень хотел оставить между собой и нашей армией ещё одну преграду, ещё один отряд... Хотя какой же это отряд! — полновесная тысяча. По нашим стандартам — полноценное армия.

Мы некоторое время следовали за ним. Точнее — сбоку от него. Преследовать — идти по следу, не стоило в любом случае. Охотники могут почувствовать погоню. Но вот такой простой приём сбивает чуйку. Ну и степь же... А мотору, парящему над почвой на полтора-два ярда, особая дорога не требуется. И он беззвучен. Даже моя "походка ветра" требует касания земли, ему же не требуется ничего!

"Пролетает, брызнув в ночь огнями,

Черный, тихий, как сова, мотор..."

Как же Блока поразили наши автомобили! Про свои он тоже напишет:

"Уж вечер. Мелкий дождь зашлепал грязью

Прохожих, и дома, и прочий вздор...

А мертвеца — к другому безобразью

Скрежещущий несет таксомотор".

Это он тогда обомлел, встретив меня в своём земном Питере. "Ты?! Но вы же... Вы же все мёртвые!" Попытался его разубедить. Получилось плохо:

"Он шепчет ей незначащие речи,

Пленительные для живых слова,

И смотрит он, как розовеют плечи,

Как на плечо склонилась голова...

И острый яд привычно-светской злости

С нездешней злостью расточает он...

"Как он умен! Как он в меня влюблен!"

В ее ушах — нездешний, странный звон:

То кости лязгают о кости".

Как над этими стихами хохотала Генри... Вернусь и посмеёмся ещё!

4. Приговор

Для начала вернулся к реальности здесь. Ольгетта вела чёртову лялечку предельно аккуратно: не приведи звёздное небо, ветка какого-нибудь куста покрепче проскрипит по дну, а то и того страшнее — по зализанному алому боку... С заместительницы всех начальников станется замазать царапину нашей собственной кровью. Да и посторонний скрежет может насторожить степняков.

Впрочем, вскоре мы их покинули. Напасть по дороге не выходило — мешалось тройное условие: уничтожение всех терексов, смерть Черизеда и священная неприкосновенность мотора. Степнячий параноик устроил ещё одну преграду между предполагаемыми преследователями и любимым собой — его десяток разделился. Сын с парой шаманов с парой воинов постоянно держался ярдов за двести позади его. Так что одним махом покончить со всеми не выходило.

Каждому из нас на ходу по одному уничтожить пятёрку воинов в принципе, если повезёт, было возможно. Но "возможно" — это не "гарантировано". А с Черизедом сейчас — лучшие. Уцелеют хотя бы по паре при первом ударе — даже, если кинутся в драку, при их численном превосходстве, заимеют против нас приличные шансы, а ведь могут и просто-напросто уйти в рассыпную, и как их, степняков, в степи по одиночке вылавливать? На "лялечке"?! Да в неё стрелу кто-либо из ордынцев запустит, и мы с Лю умрём от разрыва сердца! В общем, связываться не стали — рванули к очевидной их цели движения — к месту предыдущей ночёвки.

Тут уж можно было особо не осторожничать, все поисковые чары у шаманов направлены в тыл, а путь вперед был вытоптан в пыль — ни кустов, ни коряг. Ледниковые же валуны остались с другой стороны поля битвы.

Терексы на короткой дистанции могли едва ли не перегнать мотор, но на стайерской -уступали даже лошадям. Оно и понятно: если ты весишь в десять раз больше, то этот вес тебе надо ж как-то перетаскивать.

Мы считали, что у нас будет час на подготовку. Так оно почти и вышло.

Для нас же самой большой проблемой стало определиться, где устроится Черизед. Я ставил на шаблонность мышления, соответственно — на прежнее место. На общем фоне оно отчётливо выделялось. Где бы ни останавливался, он возводил вокруг своей ставки пентаграмму покоя. Первоначально та была разработана, чтоб обеспечить магу спокойный сон — не пропускала внутрь себя посторонних. Но маг тот был уровня архи, самому заниматься установкой быстро стало лень, он её ещё подработал — теперь её мог установить чуть ли не ученик, а она перестала пропускать даже невидимок — обжигала всех. Обжигала, если в вершинах пентаграммы закреплялись железные стерженьки. А если вкопать железные столбы — сжигала любое живое тело в уголь. Вот пять ям мы быстро и обнаружили.

Но...

Весь лагерь был устроен по берегам реки. Посреди своей Орды, Черизед установил шатёр, условно говоря — на нашей стороне. Но теперь тьмы и тьмы ордынцев вокруг больше не будет, и герцогиня полагала, что великий хан не преминет отгородиться от разбивших его ещё одним препятствием, ещё одной преградой — рекой.

Где — было понятно, обсуждая, мы оба сразу повернулись в одну и ту же сторону: на высоком берегу ровного пространства имелось немного, а это — прямо у обрыва с видом на всю прилегающую степь и на всех возможных подступающих врагов.

Засаду на переправе мы и рассматривать не стали: уж если хан соберётся на другой берег — этот коряво сбитый при прошлом его прохождении мост ордынцы явно будут пересекать всё в том же порядке и на нём всей толпой не сконцентрируются.

Проспорили мы с нею минут пять, и она итоге согласилась: ночёвку хан может устроить и там, и там. Значит, диверсию подготовить тоже надо — и там, и там. Кто где ждал — тому там и делать. Я на ближнем берегу, она — на другой стороне.

— У тебя полчаса. Я за это время тоже управлюсь и тебя подберу. Не наследить сможешь? Я-то с мотора не сойду, а ты? Верховным шаманам и тени запаха хватит, не говоря уж об одном единственном отпечатке твоего сапога. С собой Черизед наверняка самых-самых оставил.

— А мы с тобой кто?

— Ты полагаешь, что я тоже — самая-самая? Не боишься, что я как-нибудь Генри про это твоё мнение обо мне расскажу? Не поругает?

— Ругаться с Генри мы любим, — и глядя в её высокомерные льдышки глаз, добавил, почти облизнувшись: — Всласть!

А она... Никогда у меня не получалось угадать её реакцию! С Генри — да! С ордынцами — да! Со стражниками Тропы — да! А с этой белобрысой змеёй... Кто б, например, мог подумать, что в ответ на шутку со вторым яблоком она не просто уйдёт от нас и нашей компании, а её понесёт на границу в рейнджеры?!

И вот теперь...

Она, мы сидели на соседних сиденьях в бесовой лялечке — она развернулась, ухватила меня за волосы, притянула моё лицо к себе и резко, кратко, почти по-мужски поцеловала.

— Как же я давно хотела это сделать, — процедила рейнджерка. — Почти сутки!

И тут же, не глядя, ударила ладонью по клавиатуре управления. Боковина справа от меня растворилась, и сиденье, дёрнувшись и опрокинувшись, вывалило меня наружу.

Ай да заместительница... У неё для вышвыривания неугодных...— или не угодивших? — и такое тоже предусмотрено?!

— Один-один, — зафиксировала нынешняя управительница элитным самосвалом счёт наших поцелуев. — Да, раз ты от счастья не сдох, — хмыкнула она на мои копошения, — у тебя полчаса.

И, "брызнув в ночь огнями, чёрный — красный! - тихий, как сова — как райская птица! - мотор" стремительно унёсся на ту сторону реки.

В полчаса я управился. Самым... затруднительным было придумать, как перемещаться по лагерю, не оставляя за собой свежих следов хорошей градской обуви. Первое, что пришло в голову, приделать к ним конские копыта. Но, во-первых, двуногая лошадь тоже может вызвать некоторые подозрения, а главное, где её за полчаса найти — лошадь эту? Благо, при этом я начал перебирать экзотичные виды обуви и вспомнил про гэта. Так что обошёлся невысокими ходулями — деревянными чурбаками по три четверти ярда каждый, которые верёвками, магией, соплями и матерыми словами приделал к подошвам. Благо, особо ходить на них мне не требовалось — перемещался я по большей части прыжками. А вот стоять — Вэю держать меня над землёй было бы тяжко, а так, он просто помогал с равновесием.

Мотор с Ольгеттой появилась аккуратно через тридцать минут. Автомобиль приблизился ко мне, женщина окинула меня, неподвижно стоящего на своих "каблуках", усмехнулась:

— Странно, почему при всём при том ты всё равно не похож на чучело? — и почти без паузы: — Готов?

— Почти, — не стал я реагировать на подковырку.

— Что-то надо от меня? — сразу поняла она.

— А тебе от меня?

— Нет, сама управилась.

— То есть ты готова полностью?

— Да, — добавилось ледка в её голосе.

Ну, мороженое оно тоже ледяное. Вот только ещё и сладкое. Умеет же! И она передразнила меня:

— То есть, ты — нет? — уточнила она.

— Лёжку обустроить поможешь?

— Прямо здесь?

Огляделась. В эту яму в ста двадцати ярдах от ям под столбы пентаграммы покоя, охранявшей бывшую ханскую ставку, рабы сваливали мусор, ветки кустов, какую-то ветошь, пищевые отбросы. Потом другие рабы в этом мусоре копались, пытаясь выискать для себя условно полезное. В итоге всё перетоптано, перерыто, а уж ароматы...

— Да, в такой вони тебя не унюхают. Что от меня требуется сделать?

— Почти могилу. Только глубиной в ярд. При мне есть нечто вроде надувного матраса. Я буду внутри него. А ты на него сверху аккуратно положишь подрезанный верхний слой. Надо, чтоб тютелька в тютельку.

— Не задохнёшься? Их только ждать больше часа, а потом, пока успокоятся, пока усядутся-улягутся...

— Слой собственно земли будет дюйма два — остальное мусор. У ткани — кислородная проницаемость, каналы для воздуха сам сделаю. Опыт имею.

— Про каналы учту. Приступаю.

На могилу получившаяся ямка не походила. Ольгетта линейками не пользовалась. Грунт с грязью и мусором она вынула по сложному периметру — по имевшимся разломам, по границам щепок, по концам тряпок. Да, когда всё уложит, ни какому глазу будет не зацепиться ни за какую сорванную шероховатость. Рейнджер пограничья знала толк в обустройстве засад!

— Аккуратно, — вынужден был оценить я. — Снимаю шляпу.

И опять она не ответила, как я ожидал, какой-либо подколкой, типа: "Главное, штаны придержи!" Она, наоборот, чуть посерьёзнела:

— И ты... Ты тоже — будь аккуратней! Не заставляй меня потом заняться настоящей твоей могилой. Лезь! — и вдруг подобралась ещё больше: — Что с тобой?

Читала она меня всё-таки в полглаза.

— Орки, — ответил я. — Вэй запах поймал. Полторы мили. Всё. Кончили разговоры разговаривать. Делаем!

Как потом выяснилось, несколько ошиблись мы не только с оценкой во времени их подхода. С тем, где будет лагерь не угадала ни она, ни я. Хан устроил два лагеря! Он сотворил себе ещё один заслон!

Хоть с местами-то мы угадали. И тот, и другой лагерь расположились на рассчитанных позициях. Зато снова возникла проблема синхронизации: оба удара по обоим лагерям мы должны были произвести абсолютно одновременно. Иначе — тревога, и у орков появляются шансы на "честный бой" или бесчестное бегство. Средств незаметной личной связи почти на милю у нас по-прежнему не имелось.

А что имелось? Имелись её слова, что степняки должны "успокоиться-рассесться-уложиться". Дальше, она видела место моего схрона и должна понимать, сколько времени мне потребуется, чтобы после этого выйти на ударную позицию. И последнее, я знаю — она сказала, что у неё всё на мази. То есть ей давать дополнительное время на подготовку удара не надобно.

Хм... Раз так, то время старта операции зависит от меня. Я начну — она в секунду подхватит! Но... Если она не угадает и отреагирует уже на моё действие? Главная цель — наверняка у неё. И как использует Черизед эту лишнюю секунду...

Я пытался успокоить себя, что после битвы, после бегства, после резни в предыдущем лагере, после скоростного рейда сюда хан должен вымотаться и в задрыхнуть в мёртвую. Он считает, что ушёл, у него десяток терексов, среди которых наверняка должны быть самки... Да и среди шести сундуков, примотанных к упряжи, наверняка есть хоть один с заветными яйцами! Не только ж в них шмотки и брюлики?! И между ними и нашей армией уже не несколько вёрст, а полновесный дневной переход!

Он должен уже успокоиться и планировать завтрашний маршрут, который... Который для наших аналитиков стал бы непредсказуем. Он должен ещё раз всё пересчитать, выпить чашу или рог их поганой полынной водки и заснуть!

Так я в своём матрасе уговаривал себя успокоиться, но получалось плохо. Плохо, когда не всё зависит только от тебя, когда всё держится на доверии, на уверенности в силах другого...

Ещё непривычней было доверяться — другой. Вот только та другая — Ольгетта!

За окружающей обстановкой следил Вэй. Ему для этого даже не требовалось моих органов чувств. Сеть воздушных микроканалов он настрочил заранее, и их площадь была раз в десять больше площади моего схрона. Воздух гулял по ней и приносил информацию. И о разделённых лагерях, а потом и о том, что Черизеда в нашем нет. И о том, что шаманы запустили духов поиска, и о том, что с другой стороны реки появились ещё одни духи, посерьёзней первых.

Но визуально мою могилку не засечь, а ментально... Вэй чуть расширил свою ауру за пределы тела, я свою ужал, как мог, а на ауру элементалей шаманы настраивать своих духов ещё не научились. И мой Вэй старше их! И не только в смысле возраста.

Нас с ним не заметили. Лю с её Дредом — тоже. Следующая ещё более острая проверка будет проведена в полночь. Миг перелома суток способствует усилению духов, но и управление ими требует больше сил. Так что уже на следующий поиск им раньше, чем через пары часов не выйти. Да и... Элементали в мгновения перелома усиливаются ещё больше.

Духи подтвердят остаткам Орды — они одни. Никого кругом нет. Всё спокойно. Можно перевести дух. Я дам им на это час. И если противопоказаний по его истечению не возникнет, начну действовать. Лю, слышишь? Я стартую в час пополуночи!

У меня всё получилось.

В час ночи вокруг меня было пусто, а в лагере тихо. Вэй приподнял укрывавший меня пласт земли (Дред спёк его границы в камень, не трогая моих воздуховодных прожилок), я выбрался, элементаль показал мне затаившегося часового. Правильно, если вас только пятеро, из которых два — шамана, а третий ты сам — наследник великого хана, то больше откуда взять? А если день выдаётся настолько нервным, то, как во втором часу пополуночи сохранить концентрацию?!

Я подобрался к нему на несколько ярдов, нас никто не торопил, и Вэй, дождавшись его сонного выдоха, не дал ему вздохнуть. Умереть ему он тоже не дал. Тот только потерял сознание, не проронив ни единого звука и ни единой капли крови, ни единой пряди некровыброса. И ни одна из шаманских контролек не сработала. А я взгромоздил его тело на загривок и попёр к своей заготовленной верёвочной пентаграмме.

Поморщился: почти уверен, что Лю сейчас тоже тащит своего охранника к... Нет, у неё не пентаграмма — у неё рунная связка, которую, тем не менее, тоже требуется запитать кровью. Я не спешил. Конечно, Дред, как может, сейчас помогает ей, но... Это мой Вэй больше приспособлен для поддержки, а Дред — у того почти все навыки направлены на защиту. Так что, я сдерживал шаг. И сбросив тело, позволил себе несколько лишних вздохов.

В вот дальше требовалось всё совершить очень чётко, очень быстро, потому что первая же пролитая капля крови разбудит шаманов, но без крови не обойтись. Хотя здесь я имею не довольно обширный по площади питомник на не одну сотню монстров , а ужатую до предела стоянку полудесятка степняков. Но, возящихся неподалёку терексов — лишние тридцать ярдов! — моя мина уничтожить тоже была должна!

Пять лучей звезды и её центр. В центре буду я, а узлы... Туда полетят куски тела орка.

Ещё один вздох и...

"Лю!!.." — мысленно заорал я и начал боевым мечом исполнять мясницкую работу.

И у меня всё получилось. От ураганной волны внутреннего взрыва меня уберёг Вэй, на стоянке никто и ничто не спаслось. Всё было в меньшем масштабе, чем с Питомником, но Вэй тут же, задыхаясь, отрапортовал (что? -воздушный элементаль может задыхаться?! — кто б мог подумать!):

— "Ни одного постороннего дыхания у нас больше нет".

И тут же тряхануло почву под ногами и до нас донёсся грохот земной гармошки. Лю свою часть работы тоже исполнила.

— "А там — есть".

— Туда! — заорал я, и мы понеслись к Ольгетте.

До второго лагеря по прямой было около полутысячи ярдов, но мне ни река, ни обрыв кручи преградами не были. Вэй, конечно, был измотан, но бежать со мной ему было почти как мне дышать — добавочной энергии не требовалось. Я взлетел на крутояр через шестнадцать секунд.

Ольгетта дралась с Черизедом на мечах. Со мною в спаррингах она билась почти на равных 16 : 12 в мою пользу. Но четыре лишние победы — это повод для подколки, а не уверенности в следующей. Сейчас она держалась уже из последних сил.

Потому что вот такие у варваров и приходят к власти. Лю ростом почти не уступала мне. Но на фоне хана она казалась двенадцатилетней девочкой, пытающейся увернуться от взрослого воина. А ведь она наверняка задействовала Дреда, и тот, как мог, давил на орка, но орк махал своим двуручником, как ветряная мельница. Впрочем, Дред сам был только что после каста, и, если у меня Вэй почти задохнулся, то и он сейчас вне тела носителя почти ничего не мог. Он мог только поддержать её ноги, укрепить её руки. Но на прямые блоки она всё равно не решалась, а уклонялась, уклонялась, и ударами по самому концу волнистого лезвия фламберга отводила их всторону.

Лю меня увидела.

Я не знаю ни одну женщину, которая в её состоянии, в её положении с восторгом, с облегчением, с надеждой не заорала бы: "Вит!!" Ольгетта даже глазом не повела, даже ритм боя не сорвала! И орк ничего не заподозрил. А Вэй обеспечил, чтобы и ничего не услышал.

До них ещё было полсотни ярдов, я метнулся к ним и успел бы. Но она, отступая назад, зацепилась пяткой за какой-то толи выступ, толи сучок. И я понял, что сейчас она потеряет, если не равновесие, то баланс. И что в следующее мгновение от бешеного выпада Черизеда ей не уйти. А мне до него было ещё с двадцать ярдов, и теперь я не успевал.

Не успевал с мечом.

"Вэй!!" — молча, во все лёгкие рыкнул я и метнул в орка свой болас. Черизед же тоже двуногий!

В то же самое мгновение, синхронно со мной, девушка нелепо взмахнула руками. В следующее — Черизед продемонстрировал, как бы звучал мой вопль, если бы не был беззвучным — орк бросился добивать девчонку. В следующее — болас захлестнул обе его ноги... Вы когда-нибудь наступали на шнурки своих туфель? Среагировать невозможно. А все наши боласы были изготовлены мастерами, верёвки должны были стянуть лапы и удержать многотонных тварей. У великана Черизеда сил было всё-таки меньше.

Он даже не удержал меча. И громыхающим шкафом полетел на Лю. А вот она-то меч удержала. Из доспехов на варваре был только диковинный шлем. С вмурованной в него короной. Меч вошёл в его грудь.

Вопль осёкся. На весу его тело держалось на мече нашей рейнджерки. Как она потом рассказывала, он несколько мгновений с изумлением смотрел ей в глаза, потом опять зарычал: "Ра-а-а!.." и, нанизываясь на лезвие, дёрнулся к ней.

Но мне этих мгновений хватило тоже, благо двурушник отлетел в мою сторону. Подхватив его, им я и снёс орочью голову. Только корона блеснула в свете луны драгоценными камнями.

Ольгетта с натугой поднялась, наклонив свой меч, позволила безголовому, мёртвому телу боком съехать на землю, потом упершись в него ногой, выдернула лезвие, сделала ещё пару шагов и без сил опустилась прямо мощные ханские бёдра.

— Кажется, всё.

Я огляделся. Да, после её каста здесь всё выглядело гораздо аккуратнее, чем после моего. Девушки они такие, чтобы вокруг было красиво — приучены. Где бы присесть... Кинул взгляд на орка.

— Здесь всё занято, — сразу отказала мне молодая герцогиня.

— Как он выбрался? — спросил я и опустился, где стоял.

— Как кузнечик, прямо из пролома выскочил. Не знаю. Лишнюю секунду успел использовать. А то и несколько. Успел же корону нацепить. Придурок!

Помолчали.

— Как делить трофеи будем? — осведомилась она.

— Башка моя!

— Твой удар, — согласилась рейнджер. — С короной?

— Да!

— Меч, значит, мой. Кидай.

Я поднял голову.

— Поймаю, не настолько уж я вымоталась.

Да, брошенный мною рукояткой вперёд двурушник она перехватила и, используя инерцию броска, без единого лишнего движения упрятала клинок в своё кольцо. Чётко.

— Как же ты меня понимаешь... — покачал головой она. — Даже объяснять ничего не требуется. И с Черизедом... Ведь сразу подхватил мой финт... А то бы вдвоём мы его замучились добивать. На такого полновесный десяток рыцарей требуется.

Я промолчал.

Через пять минут она начала собираться. Когда открыла мне доступ в "лялечку", предупредила

— Ко мне прикоснёшься — сломаю.

— Что сломаешь?

— А чем прикоснёшься. Ты уж особо важные части свои побереги. А то, — хмыкнула: — и Генри бросит.

Но как только я сел, между нами, из пола, разделив нас, поднялось стекло.

— Не веришь, — хмыкнул уже я.

— В тебя верю — полностью. Не доверяю, — пожала она плечами, — ни капельки.

— Кому? Мне или себе?

— А какая в том практическая разница? — равнодушно откомментировала она. — Хотя... В себя я тоже верила. Не поверила я себе. Это про Черизеда сейчас. Что ты начнёшь в час — просто сосчитала. Сколько займёт времени тебе добраться до пентаграммы и активировать её — знала. До секунды! Что там высчитывать — я шла как ты! То есть была уверена, что ты шёл шаг в шаг со мною. Но... В конце вдруг засомневалась. И подумала: увижу-слышу — начну. Опоздаю максимум на мгновение. Что может случиться за мгновение ока? Но и секундное опоздание — это когда дилижанс уже ушёл... — она помолчала , а потом опять удивила меня: — Это всё потому, что мы с тобой никогда не танцевали. Один раз я тебя била, три десятка раз мы спарринговали...

— Двадцать восемь.

Била она меня... Я поставил на пари с ней — ставка была: исполнение желания, — что сопру для неё яблоко из сада при усадьбе герцога де Мортри. Их за год вызревало не более десятка штук. Помимо охранной системы на стражу каждую ночь он выпускал двух псов. Говорят, суку на случку герцог таскал к Керберосу. Яблоки служили основой для молодильного зелья. С самым щадящим действием. После употребления большинства других — чуть ли ни год из жизни вычёркивать приходилось, а это — попил недельку компотик и живи дальше. Но цены у герцога на его яблоки были... не благородными!

" — Приходите сами, — смеялся он. — И срывайте! Забесплатно. Я вам слова не скажу. Моим пёсикам, впрочем, — тоже! Даже — фас! Им — хи-хи-хи! — и не требуется".

Было нам всем по семнадцать лет, а я тогда готовился к выходу на Тропу и для начала слазил в Расщелину. Не лезть далеко у меня ума хватило, но удалось подсмотреть, как Керберос гонялся за кошками Фрейи, пока та сплетничала с Персифоной. Ну и, что пара наглых кошек вытворяли с тем бешеным псом — нагляделся!

Так что у меня всё было просчитано. Я, ещё до того уговорил Генри — о, это была отдельная песня! — и она на пару часов дала "поносить" их фамильный серый ключ. Тот самый, который в любой системе свой-чужой делает тебя не чужим. Тот самый, про который упомянула Ольгетта, с помощью которого она спёрла "лялечку" ядрёной вши. Так вот, договорившись с нею, на внешнем круге Града поймал помойного кота. С серым ключом ночью в сад вошёл, и пока псы носились за котярой — тот от них сбежал на дерево и, ведь подлец! — не на верхушку вскарабкался, а чуть ли ни на самой нижней ветке устроился и кошачьим соло вовсю выражал своё кошачье негодование и презрение на собачье воспитание! Ну, а я тем временем сорвал два — два! — яблока и убрался.

Принёс. Одно отдал Лю. Второе тут же при ней — Генри. Вот тогда впервые и единожды увидел её полностью вышедшей из себя. Она заорала:

— Да! Ты выиграл! И ты сейчас отчаянно возжелаешь не защищаться! Не защищаться! Не за-щи-щаться! — лупила она меня отрытыми ладонями. Я не защищался. Я был в ужасе, я боялся, я испугался, что иначе у неё прямо тут случится разрыв сердца.

На последние удары кулаки она сжала. Фингал — глаз в щёлочку, и в кровь разнесённый нос.

— ...Так вот, у нас с тобою не было даже ни одного-единственного вальса.

— Ты мне сразу отказала.

— Ты и детские утренники помнишь?

— Я подошёл к тебе, а ты презрительно посмотрела на меня и высокомерно спросила: "Это же вальс. Ты сможешь?"

— Я видела перед собою зал, где мальчишки топтались по ногам девочек и даже роняли их. На пол. А ты... "Придётся проверить", — хмыкнул ты и станцевал вальс с Генри. Она восхищалась... Остальные позже — тоже.

— Потом было ещё два раза. И это были не детские утренники.

— Ты оба раза долго решался. У меня каждый раз уже ноги почти отваливались!

Я не "решался". Я ставил её в очередь. А она, когда её куда-то ставят, не выносила.

— Зато теперь именно я снёс голову Черизеду!

— Забрал же? — пожала плечами она и свернула воспоминания: — Возвращаемся поодиночке. В сам лагерь на моторе я вернусь без тебя.

— У? Чего?

— Генри нас вдвоём увидит — всю лялечку расцарапает. Через разорванную грань я тебя — уж так и быть! — переправляю, дальше ты своим ходом. Прибудем к трём. Сейчас — тебя нет, меня нет. Она, как вернёмся, будет пьяной и бешеной, — я кивнул. — Надо рассказывать, где её шатёр? — я хмыкнул. — И, — она на миг нахмурила брови, — ...брось-ка опять на нас всю свою маскировку.

— Чего ради? Боишься последних оставшихся? С их предыдущем стойбища?

— Н-нет... — покачала она головой, вслушиваясь в себя. — Их — нет. Но смутно мне как-то. Да тебе жалко, что ли? . Мне под нею понравилось — тихо.

Верить? — не верил я ей ни на грош, но доверял полностью.

— Делаю, — и заодно поинтересовался: — Слушай, а то молодильное яблоко? Зачем оно тебе-то понадобилось? Ведь не только, чтобы меня псы порвали?

— Нам понадобилось, нам. Для светлейшей герцогини Натаэллы ле Гарзини. Они сошли за вступительный взнос на беседу с нею. На которой я попросила её личного приказа на перевод меня на ту заставу.

" — Предварительно уже всё согласовано, — сказала я. — Прошу только о лично Вашей подписи на приказе.

" — Согласовано? Кем?

" — Отцом.

" — Я тоже прошу лично Вашу подпись, — вступила в беседу Генри. — Подпись на предписании, определяющем мою аттестатную практику в Тёмной лаборатории Пирамиды.

" — Оно тоже уже согласовано?

" — Да. Мамой.

" — Передавайте им обоим от меня привет. Документы подпишу.

И подписала, — закончив, улыбнулась Ольгетта.

Тёмная лаборатория по градусу своей опасности мало отличалась от пограничной заставы. Однако разрешение от родителей девушки выбили. Ведь для артефактора лучше вышеназванной разве что дворцовая в столице Империи. А для воительницы... У маршала де Тревель зачать другого ребёнка больше не получалось — не только мальчика, но и хотя бы ещё одну девочку. И не только с женой. Когда Лю исполнилось семь лет, он от отчаяния взялся за дочь. А в семнадцать каменный маршал отправил её на границу.

У подружек всё получилось.

"Мне открыли серый допуск в их Библиотеку!" — потом чуть ли ни визжала Генри.

Выходит, вот благодаря чему. А Лю... На заставе подпись на её приказе... Не полковника какого-нибудь и даже не её отца, а самой ядрёной, — ебиу мать! — вши... Наверняка об этом там сразу стало известно, и девочке в мужской армейской компашке стало несколько легче. Гнобить ставленницу известной на весь Град стервы — сумасшедших мало... Хотя победами в трёх дуэлях за первую неделю Ольгетта отметилась. Но, например, попыток группового изнасилования не было ни одной.

Хм... Так вот почему Генри решилась помочь мне с фамильным амулетом... Но... Неужели это 17-летняя Ольгетта уже тогда всё — меня в том числе! — заранее просчитав, подругу с амулетом пособить мне подговорила?

Остальной путь мы проделали молча в воздушном коконе моего элементаля. А я, к тому же, ещё и под его непрерывное ворчание. Вымотался он сегодня совсем.

В лагере Генри мне подтвердила, что по слухам всю нашу битву отслеживал посланник от Императора. И у него было задание доставить в столицу живую пару терексов. На поле боя всех тех бестий наши на куски покромсали, но он надеялся на Питомник. А потом — на десяток при Черизеде. При том хлыще имелся даже специальный отряд, с которым он должен был в какой-то момент битвы или сразу после неё, когда от боевых порядков обеих армий остались бы только воспоминания, добыть требуемое. Они и попытались. Сквозь остатки Орды пробились к Питомнику и обнаружили хорошо перепаханную площадку. И ещё нашли гексаграмму с моей кровью. Лю всегда отличалась аккуратностью, и никаких следов за собою она не оставила. За Черизедом они двинулись только после доклада тому самому посланнику. И опоздали. Нашли его безголовый труп и... и опять мою пентаграмму.

Когда уничтожение последних терексов мне поставили в вину, я взбеленился и наорал на имперского аристократа. Несколько предложений прозвучало также в адрес Империи и Императора, не ворохнувшихся, чтобы помочь нам.

Итог: меня обвинили в использовании запретной магии крови и вынесли приговор: запечатать и сослать на нижнюю Землю. Пожизненно. Но я никак не успокаивался — добавили ещё пятьдесят лет — в следующей запечатанной жизни.

5. ДИСК

Аверьян, Петроград, 1921 год

" — Эй, а ты кто?! И куда мы так бежим?" — голос в его голове прозвучал отчётливо, и очень отчётливо звучал в нём какая-то нездешняя отстраненность.

— А ведь почти не пил. Здравствуй, белочка! Только тебя тут не хватало! А твоего такого же белого такого же лохматого собрата ты сама сейчас увидишь! — а в этом голосе бесшабашность уже почти не заглушала отчаянья.

" — Песцы и белки такие же собратья, как ты и заяц. Если те равно пушистые, то вы — одинаково прыткие, — это бегущий резко перескочил через груду снега. — Так, понял. Меняю вопрос: от кого бежим?"

— ВЧК. Они не из ваших? Слышали у вас про такую контору?

" — Я слышал, — но голос не повёлся на простенькую провокацию, он оставался отстранённо спокойным. — А где мы? И какой у вас год?"

— Город — Петроград. А год... Тебе как? — от сотворения мира? От отъезда пророка Мухамеды из Мекки в Медину? От рождества Христова? Ты хоть о таком в курсе? Нет, если про ЧК слышал, то и о Христе должен знать. 1921-ый недавно пошёл от его рождения.

" — Три года... — посмурнел голос. — И, если ЧК за людьми по-прежнему гоняется, значит, большевики у власти удержались..."

— Да! — выкрикнул бегущий и перескочил через очередной снежный завал.

" — Слушай, никого ж не видно и не слышно, отстали то есть . С чего паника?"

— Снег. Следы. И больше не свернуть. А впереди — вон, решётка. Запертая. Кажется. Поздно сообразил об этом. Раньше её никогда не запирали. А они вот-вот из-за поворота сзади вывернут.

" — Поверти головой — оглядеться надо! И не снижай скорости! Силы же ещё есть".

Бегущий послушно завертел головой.

"Может, всё-таки это сон?" — с безнадежно безумной надеждой подумал он.

В их кругу сновидения были частой темой разговоров, Анну Ахматову можно было, например, уговорить зайти в твой собственный сон! И убегающий досконально знал, что во сне невозможно определить — снится ли тебе в данный момент происходящее, невозможно насильно выйти из сна и проснуться! Ущипнуть себя не помогает: боль и во сне остаётся болью, но она не пробуждает. Попытаться поймать себя на провале в логике — тоже не работает: логичным будет казаться даже утверждение, что дважды два равняется фиге с маслом! Но, с другой стороны, погоня — это же типичный кошмар! И есть не абстрактная фига без масла, а очень конкретный чужой голос в своей голове! Ну не бывает же! А может, ему, ради шутки, кто-то подсыпал в их шалой компании в бокал кокаина?!

" — Я не сон и не глюк. А решётка действительно заперта — вижу большой висячий замок. Замкнутый".

— Я не вижу! — выкрикнул бегущий.

" — Странно. У меня зрение лучше, чем у тебя? — опять вполне с академическим интересом задумался голос. — Как интересно... Но какие проблемы-то? Той решётки — всего ярдов четыре-пять в высоту, от её верха до камня арки имеется добрый ярд — пролезешь! Ты ж не совсем дохляк — вон как несёшься!"

— Да не гимнаст я! И не скалолаз!

Не гимнаст и не скалолаз домчался до решётки и затряс мощным, дореволюционным амбарным замком. Не помогло. Замкнут.

" — Возможно, могу помочь".

— Как?!

" — Хоть я тоже не циркач, но по скалам полазил достаточно. Отдай мне своё тело".

— Что?! — оторопел мужчина. — И даже договор кровью подписывать не попросишь?

" — Я тебе не дьявол, — буркнул голос. — Это ты мне тюрьма. Подробности потом. Да не бойся: я ненадолго, хватило бы сил на хоть на пару минут... И решайся быстрей. Оглянись".

Мужчина оглянулся, в конце занесённого снегом проулка, с глухими стенами как справа, так и слева, высыпала вооружённая толпа. До них было всего чуть более сотни метров. Правда, вот преследователи не были даже бегунами. Вывалив и увидев прыгающего около решётки преследуемого, они остановились, некоторые из них едва ли не опустились на землю, другие согнулись, пытаясь отдышаться.

" — Ну?"

— Что от меня требуется?

" — Знать бы самому... — почти визуально почесал в голове безголовый голос. — Теоретически и в идеале — тебе б заснуть. Но, думаю, не успеешь".

— Издеваешься?

" — Если только над собой. Так, повернись к решётке и расслабься. А чтоб не упасть, обопрись, навались на неё всем телом. И ни о чём не думай! Максимально расслабься. Максимально!"

— Сделаю. Учили.

Одна из его подруг была актриса, начинала в МХТ у Станиславского. В его "системе" -существовать на сцене требовалось на расслабленных мышцах. Якобы так меньше устаёшь. Девушка тогда играла в ролях типа: "Кушать подано!" — уставать она не успевала никак, но мэтра это не волновало, и заставить двадцать раз выйти на сцену на расслабленных мышцах — "Сударыня! Вы слышите меня: на рас-слаблен-ных! А теперь, Марина Ивановна, обратите внимание на свои плечи — они у Вас сейчас как у нижнего гимнаста в цирковой пирамиде! Не верю! Повторите!" — ему ничего не стоило. Подруга тренировалась даже дома, даже при нём, и, чтобы ей было не скучно, ему приходилось участвовать в том безумии тоже. Натренировался.

" — Главное, в процесс потом не вмешайся. Свалимся, ногу подвернём — скажешь "Здравствуй!" не белочке, а и тому, кого ты полагаешь за её пушистого сородича".

Сегодня был день небывалого. Мало ему чужого в своей голове голоса, так вдруг ещё и ощутить, как его собственное тело начало действовать без его на то указания...

" — Не вмешивайся!" — прорычал голос.

И чтоб уж точно не помешать, мужчина закрыл глаза.

" — Р-р-ры!.." — глаза опять открылись. Сами.

Дальше он всё-таки сумел заставить себя остаться в расслабухе, даже когда раздались выстрелы, и засвистели пули. Стрелков он успел уже оценить, таким со ста метров трясущимися после бега руками попасть в шевелящуюся цель можно было только по большому везению.

А шевелилось тело — залюбуешься. Оно буквально взвилось вверх, перекинулось, аккуратно освободило от зацепов пальто, спустилось, утвердилось на ногах, ухватилось за решётку...

" — Подхватывай! Бы-ыстро..."

"Да без проблем!"

Мужчина, реагируя на новые выстрелы, отпрыгнул от решётки влево, развернулся и, петляя, как вышеупомянутый заяц, понёсся прочь из проулка. Благо, бежать до выхода из него было метров тридцать всего. Пуля — дура, стрелки — не умнее, никто в него не попал.

Он резко завернул из проулка за угол, огляделся. Улица. Уже несколько лет как не горящие фонари, уже несколько лет как привычное вечернее безлюдье. Хорошо хоть за день в снегу по тротуару протоптана тропинка. Хорошо, что сверху всё ещё сыпали свежие порции белой крупы. Теперь, пока чекисты обогнут квартал, здесь, глядишь, и заметёт. Мужчина перебежал на другую сторону неширокого дорожного полотна и свернул в ближайший переулок.

— Фу-у, оторвались... — глубоко выдохнул он и с некоторой надеждой поинтересовался: — Эй, сосед, ты ещё с нами?

" — И не надейся! Мы с тобой, кажется, надолго", — устало проговорил голос.

— Надолго — это сколько?

" — У меня практически два пожизненных. Одно с тобой".

— Два?! Эй, ты, часом, не американец?

"— С чего бы?"

— Ну, это у них в приговорах — триста тридцать лет тюрьмы не в диковинку.

"— Нет, я не из ваших краёв вообще".

— Для тебя Россия и Америка — это один и тот же край? А тогда, где ж это ваш? Там, где все на арфах играют, или наоборот, где все с рогами и хвостами, и вилами над сковородками орудуют?

" — Не ангел я, совсем не ангел. И тебе уже говорил, что к нечистой силе отношения не имею тоже. Хотя к тем котлам от нас тропка имеется... — голос звучал всё слабее и слабее. — Слушай, что-то мне... Давай позже. После прыжка через ворота сил вдруг совсем не осталось. Кажется, я немного переоценил себя. Не лезь ко мне. Оклемаюсь — дам знать, поговорим".

— Два пожизненных? — всё-таки не удержался первый. — Хм, а во второе с собой не захватишь?

Ответа не последовало.

"И ладно! Так, ладно, от наряда я ушёл, за мной они кинулись, так что девушки, да и остальные тоже, должны были уйти. Но среди подозреваемых я теперь могу числиться. Надо делать алиби. Вот и ответ".

Он сегодня с утра решался: идти ли на бал в ДИСКе или побрезговать.

Новая власть вдруг решила побаловать себя и на Рождество устроила бал-маскарад в особняке "реквизированном" у Елисеевых, теперь названный ими "Домом Искусств". В нём нынче проживали, и там подкармливали — поэтов, художников, литераторов, музыкантов. Не абы уж чем-то особенным — супом из селёдки, кашей из пшёнки, мороженой картошкой с воблой, но для многих и подобное было спасением от голодной смерти. Очереди за обедами стояли всегда. К тому же давали дрова, и свою комнатку можно было отопить буржуйкой. Ну и велась "культурно-просветительная работа" — лекции, диспуты, вечера чтения стихов поэтами, выставки художников, концерты музыкантов. За что они все получали пайки. Что тоже способствовало выживанию.

К удивлению мужчины, залы заполнялись даже при чтении лекций. Может, приходили погреться? Что ещё могло привлечь плохо одетых "пролетариев" или солдат на лекции Андрея Белого "О художественном языке"? А в стихах Блока? Свои "Двенадцать"-то он не читал никогда.

Хотя... Ходят же они на спектакли по театрам. Его подруга из МХТ в недавнем письме описывала, что Немирович-Данченко лично перед началом представлений обходит зал и орёт на солдат, чтобы те не грызли семечки. И она удивлялась: "Помогает". Немирович? Культурнейший, спокойнейший Немирович, у которого выплакивались актрисы после разносов Станиславского — орёт на людей?

Так вот, новая власть задумала бал-маскарад. Ходили слухи, что для оного большевики из своих закромов достанут самое настоящее мороженое, что Главтоп обеспечит отопление всего здания, а не только само большого зала, "Ботанический сад" выделит из своих теплиц цветы, а костюмерные Мариинской оперы, по распоряжению тогдашнего директора государственных театров — сценические костюмы.

У него, члена "Звучащей раковины" — поэтической студии Гумилёва, приглашение имелось. Но смотреть, как победители будут наслаждаться плодами своей победы — танцующими перед ними, танцующими с ними, смирившимися с ними, теми, у кого они отняли их собственное жильё, теми, кому они сломали собственную жизнь — было невыносимо.

Собственно, это являлось дополнительной причиной, почему они в своей компании с девушками устроили свой личный рождественский маскарадик. Вот только ЧК, судя по всему, оценила его по-другому — совсем по другой статье. И хоть все присутствующие были в масках и, кажется, благодаря лично ему, успели разбежаться, но, к несчастью, во время суеты, вызванной их вторжением, одна дама громко выкрикнула его имя. К счастью, добавить отчество ей не дала более сообразительная подруга, но "Аверьянов" в их питерском кругу не так уж и много. Теперь совершенно необходимо было заиметь хоть какое-то подобие алиби. Значит, маскарад требовалось продолжать. Поэтому сейчас он быстрым шагом двигался к ДИСКу.

Было ещё далеко до ночи, три года назад он бы быстро поймал лихача и через четверть часа уже стоял бы у выход на Невский, но большевики разрушили всё, до чего смогли дотянуться — начиная от городской канализации, кончая городским транспортом. Трамваев осталось только несколько маршрутов, которые соединяли окраины и центр, и те ходили три четыре раза в день. У извозчиков — "мобилизовали" лошадей. Экипажи остались только во владении партийных бонз. Для остальных город словно расползся во все стороны.

Кругом него мела метель. Аверьян плотнее закутался в своё пальто. Благо оно уцелело из прошлых времён (он предпочёл чуть больше голодать, чем сильно больше мёрзнуть), и тепло собою уверенно удерживало.

Снег бил в лицо, закручивался на длинных улицах в столбы, превращал давно погасшие фонари в подобия снежных голиафов, которые, если сфокусировать взгляд на любом из них, тут же рассыпались на плети, струи, белые штрихи, точки и белые многоточия. Но напрягать зрение было сложно: острые снежинки кололи глаза, вынуждая сутулиться, прятать лицо, щурить веки.

"Вот в такой круговерти Блоку и показалось видение его "Исуса"", — хмыкнул он.

" — Ему не показалось", — опять раздался в бесплотный голос "соседа".

— В ваших весях слышали о Блоке? — удивился Аверьян.

" — Даже видели. Он у нас бывал".

— Как? И где это, чёрт возьми! — у вас?!

" — Нет, — словно покачал головой изнеможенный голос в его голове. — Мне уже лучше, но дай мне ещё полчасика-час".

— Да без проблем. Пешком топать ещё, самое малое минут сорок.

Ответной реплики не последовало. Аверьян достал часы, заслонив их ладонью от ветра со снегом, щёлкнул крышкой — четверть восьмого. Он ускорился.

Мойка, 59. ДИСК.

Опять вынул часы — восемь.

Сразу у входа его притормозили:

— Аверьян Аристархович, помните же: без костюма не можно! Сразу зайдите в костюмерную, подберите себе что-нибудь.

— Где у нас нынче костюмерная?

— В холле, который рядом с "Голубой гостиной". Это... Хотя что я Вам-то объясняю... Столько нового народу. Совсем зарапортовался!

Да, ему, где находится эта роскошная зала, объяснять не надо.

Впрочем, весь особняк был переполнен роскошью — из того, что побрезговали или не смогли утащить сразу после "реквизации" новые властители жизни, шелка обивок, резное красное дерево и дуб, позолота, наборный паркет, хрустальные люстры, бронзовые скульптуры, при чем не абы какие — Роден. Осталась даже мебель из прошлых времён — огромные кресла, ажурные стулья.

Сами Елисеевы, сделавшие состояние на торговле колониальными — то есть привезёнными из-за границы, товарами, на убранстве этого дома не экономили. Потомки государственных крестьян — в отличии от крепостных те считались свободными — за три поколения нажились хорошо (До 17-ого года они на своём гербе успели нарисовать пятую звезду — родились члены пятого — пятого! — поколения). Более 20% иностранных вин в России поставлялись через них. Они на корню закупали урожаи винограда в самых винных районах Франции, Испании — в Бордо, Хересе и перевозили полуфабрикат в Питер, к своим винным погребам на Васильевом острове. До революции Аверьяну довелось там походить — больше километра рядов огромных бочек — более 700 вёдер в каждой! Выдержанное в них вино ценилось не только в России, в самом Бордо продавали "Бордо" Елисеевых! Зимой 18-ого года большевики слили всё в землю. Иначе их "красная гвардия" не просыхала.

Итак, Голубая гостиная... Окрашенная голубым стены и потолок, обитая голубым уцелевшая мебель, голубой бархат штор, голубоватый мрамор колонн... В ней проходили семинары "Звучащей раковины" и "Всемирной литературы", некоторые лекции, концерты для узкого круга. Холл рядом выглядел попроще. После занятий с мэтрами — Гумилёвым, Чуковским — Гумилёв о поэзии, а Чуковский о переводах — молодёжь не торопилась разбегаться, и в этой небольшой комнате часто дым стоял коромыслом! Впрочем, и самим мэтрам ещё очень далеко было даже до сорока лет, и они тоже... особо не чинились.

Недавно Аверьян, опоздав с Ходасевичем на занятие, заглянули туда к концу, а там — форменная куча мала! Хохочущая, копошащаяся. На полтора десятка тел! Судя по всему, ракушечники уже собрались на выход — ведь все были в пальто, в шубах, в валенках, но кто-то кого-то подтолкнул, кто-то взмахнул руками и... и понеслось. Сейчас от Гумилёва отбрыкивались две девицы, но самого его можно было угадать только по шинели — голова была накрыта двумя шапками, которыми "литераторши", визжа, пихались в его лицо!

Встретившая их Фрида Наппельбаум ткнула в свалку пальчиком:

— А эта вот — наша новенькая студистка, моя подруга.

— Кто такая? — со всегдашней своей высокомерной невозмутимостью спросил Ходасевич.

— Нина Берберова.

— Да которая же? — попробовал уточнить Аверьян. — Как их разобрать?

— А вот она, вот, в зелёной шубке. Вот, видите, нога в жёлтом ботинке? Это её нога.

Нина быстро стала любимицей Гумилёва, который так часто об этом говорил, что Чуковский предложил прикрепить ей на спину плакат: "Ученица Гумилёва". Она в ответ написала стишок:

Нет, я не буду знаменита.

Меня не увенчает слава.

Я - как на сан архимандрита

На это не имею права.

Ни Гумилев, ни злая пресса

Не назовут меня талантом.

Я — маленькая поэтесса

С огромным бантом.

После чего без такого банта на всю голову показываться на людях перестала.

Сегодня Аверьяна к Голубой гостиной даже к дверям не подпустили — она была отдана в безраздельное пользование дамам: именно в ней были сложены, развешаны женские театральные костюмы из Мариинки. "Да не собираюсь я подсматривать!" — пожал плечами взрослый начинающий поэт, но незнакомый суровый старик швейцар — они его тоже из оперы доставили? — кажется, ему не поверил. Спорить с ним, задерживаться, Аверьян, не стал.

По пути, стараясь не привлекать к себе внимания, он только краем глаза взглянул в "Зеркальный зал" — на главную арену маскарада: ему надо было увидеть хотя бы несколько одинаковых нарядов, чтобы затеряться среди них, чтобы потом кто угодно подтвердить: "Да он с самого начала танцевал здесь!"

Увидел. Оправдались его собственные ожидания: всех больше среди мужских костюмов было облачений персонажей commedia dell'arte — в поле его зрения сразу попала тройка Арлекинов, пара Пьеро, Панталонне. А помимо якобы итальянских одежд, на них всех имелись и настолько же итальянские, закрывающие почти всё лицо, маски. То, что надо.

Но вышло ещё лучше. В комнате снимал наряд палача Илья Семёнов, танцор из кордебалета той самой Мариинской оперы.

Красная маска-капюшон уже лежала на столе, а он стягивал чёрный колет.

— Уходишь? — спросил его Аверьян. — Уже надоело? Давно здесь?

— Да с самого сначала. Мороженого откушал, вина не наливают. Главный аттракцион отсмотрел. А чего ещё здесь делать? Говорили весь Петроград будет! А Блок не пришёл, Ахматова — эх, хотелось с ней станцевать — не пришла.

— Ну да... Ей только танцевать сейчас. Представляешь в библиотеку — библиотекарем не взяли. Делопроизводителем устроилась. Жильё дали... Из дворца во дворец переехала. С Шилейко в Мраморном дворце жила, ушла от него — во дворец Нарышкиной перебралась. А что там, что там — в комнатах для слуг... Мы как-то в гости зашли — лестница на третий этаж, кривая какая-то, чуть ноги не переломали, — он передёрнул плечами. — А не пришла — ребёнка оставить не с кем. И, да и голодает — не до танцев ей. А ты?

— А что я?! Танцевать — моя профессия! Но... Хватит... Да и маска... Жарко всё-таки в ней. Волосы влажные. Еле вытерпел.

— Что и не снимал?

— Да хотелось с Люси здесь увидеться, нельзя было, чтоб Ольге донесли. А она тоже не пришла.

— Кто? Ольга или Люси.

— Да ни та, ни другая! Невезуха.

— Мороженое хоть вкусное?

— Два крохотных шарика дают — пломбир и что-то жёлтое, с цитрусовым сиропом, вроде. А говорят, продуктов нет. Всё у этих большевиков есть! Только для себя. А мне пятую порцию не выдали! — возмутился тот. — Говорю ж: невезуха! Раздавальщик приметил. Говорит, больше трёх не положено! Быдло.

— Может, потому что ты не здешний?

— Да нет! Мандельштаму ещё меньше досталось, я-то хоть одну лишнюю отжал, а его здесь хорошо знают и сразу отсчёт повели. Знаешь же, какой тот сладкоежка!

Аверьян знал. Когда выдавали паёк, Мандельштам едва ли не всё сразу обменивал на пирожные здешнего приготовления. Ну почти всё — кроме сахара. Как при этом из месяца месяц дальше выживал — вообще непонятно.

— А что ты говорил про аттракцион?

— Не слышал? Раскольникова на пари забилась, что на Рождество станцует в платье из "Карнавала". Балет у нас такой был лет десять тому назад был.

— Знаю. Балет Фокина на музыку Шумана. В Париже на "Русских вечерах" в 10-ом году под шквал аплодисментов проходил.

— Художник — Бакст. Платье по его эскизам сшито. А Экзукович, наш на сегодня главный по питерским театрам, сюда, вон, хлама из массовки набросал, а про то сказал: "И думать не моги!" Теперь пусть тихо радуется, что "Только через мой труп!" — не сказал: с неё бы стало и через бездыханное его тело перешагнуть! Но тогда все ждали, чем дело кончится.

"А не это ли главная причина отсутствия Анны Андреевной? Не осталось у неё своего бального платья, а надевать театральное — чужое — она себя не заставила?"

— Ну и каков финал? — равнодушно спросил Аверьян.

— Пришла именно в нём! Пару раз даже станцевала. Какая женщина! И танцует тоже — глаз не отвесть! Я к ней в очередь встал, — и он самодовольно хмыкнул: — Она на то, как танцую я, тоже внимание обратила, меня в свою бальную книжку вписала! Представляешь, в наши времена иметь карне! И уже моя очередь подходила, но тут заявился чёртов Экзукович. Ну, согласись: невезуха отчаянная! Он своё пенсне несколько раза, на неё глядючи, протирал! Но Лариса подхватила вашего Рождественского — училась, оказывается, она с ним до революции — и сбежала. Экзукович — следом потопал, но вокруг него несколько человек затолклись, по очереди задерживали! — усмехнулся рассказчик. — Всеволод недано вернулся — всего-таки километра полтора до театра. Туда они на её машине доехали. Самое сложное, говорит, было все оборки её платья в салон авто впихнуть! У Экзуковича личный экипаж, представляешь, по нашим-то временам... Хотя Лариса, говорят, когда Блока обхаживала, лошадей для выездки с фронта снимала! Но сейчас — у у партчиновника личный экипаж, а у неё — личное авто! Да их всего на город два-три сейчас имеется! И ещё — у него лошади на набережной, а у Ларисы — у другого входа, уже на Невском! А как в театр приехали, — Всеволод успел похвастать, — он лично помогал Ларисе платье с неё сдёргивать, чтоб костюмерша успела вернуть на место. Эх, меня бы туда — такую женщину раздевать! Говорит, они среди реквизита спрятались, а Экзукович у гардеробной стойки опять очки на нос вешал и мычал: "Но я же сам видел! Я же только что своими собственными глазами видел!" Старый придурок, неужели не знает, как определить, что платье — только что с женщины, которая хорошо потанцевала?

Было заметно, что для Семёнова во всём этом главным было не платье Ларисы и не её танцы, а то, что он чуть ли не въявь представлял раздетую до белья красавицу в объятиях её старого друга, прячущихся среди рядов вешалок с театральными нарядами... А ведь задержись Экзукович ещё на чуть-чуть, и Лариса могла бы умчаться из ДИСКа, сорваться прямо с вальса не с нашим поэтом, а с ним! С ним бы она неслась через весь ДИСК, он бы помогал запихивать платье в автомобиль, и ему бы в театре она шёпотом рычала: "Помогай!" и вскидывала руки, чтобы он вздергивал вверх бессчётные кринолины уникальной драгоценной юбки! Действительно — не его сегодня был день.

Да и какого вам "старого друга"! Начинающему поэту Всеволоду Рождественскому, как и большевистскому комиссару — Ларисе Рейснер (по мужу — Раскольниковой) на тот момент было по двадцать пять лет.

— Ладно, я пошёл, — мрачно проговорил их ровесник.

— Удачи с Ольгой! — хмыкнул Аверьян

Семёнов безнадежно махнул рукой и вышел.

"Отлично!" — подумал Аверьян. Роста они были приблизительно одинакового, комплекции — тоже. Впрочем, первые послереволюционные годы изрядно комплекцию всем подравняли. Полных практически не осталось.

Он быстро переоделся, последним движением надел колпак-маску и пошёл на выход из комнаты.

*6.