Мистика Александра Блока

Центральные районы Санкт-Петербурга Витовд помнил. Некоторые его погружения сюда были довольно длительными — до трёх месяцев, а в географическом кретинизме его обвинить никому в голову не приходило. Так что, когда Аверьян сказал о получасе, то сначала герцог в его словах засомневался. С его точки зрения идти почти час. Но... Он в Питере бывал, а Аверьян здесь жил, он здесь вырос и сейчас шёл не по улицам, а напрямик, заходя в одни арки дворов, выходя через другие, иногда попадая в унылые узкие проходы между соседними домами, похожие на тот, в котором его должны были вчера поймать чекисты, а то и ещё более сдавленные серыми стенами домов.

"И не боится же, — подумал Витовд, неоднократно замечая под ногами рухнувшие с крыш пласты снега и осколки метровых сосулек. — Впрочем, а разве ты сам боялся прыгать с высоты в незнакомые воды, которые, по всем признакам, должны быть достаточно глубокими... И в которых, вроде бы, не должно водиться ни крокодилов, ни пираний".

"Подходим", — предупредил Аверьян.

" — Вижу", — подтвердил Витовд.

Они уже несколько минут шли по набережной Пряжки, сейчас будет мост, на другой стороне дом с квартирой Блока, потом ещё квартал и — нужная им аптека.

" — Самого Мандельштама узнаешь?"

Аверьян кивнул и предупредил:

"Но он меня — нет".

" — Неважно. Даже наоборот — к лучшему. Перестраиваться ему будет проще. Короче, если там столкнёмся с его помощником, новым провизором или с кем угодно ещё — потребуешь хозяина. Стоп, а он хоть своей аптекой ещё владеет?"

"Нет. В 18-ом году все аптеки были национализированы. Он теперь — лишь заведующий ею. Зато получает паёк".

" — То есть теперь работает бесплатно, за пропитание? За эту вашу пшёнку?!"

"Ну как — "работает"? Лекарств практически не осталось".

" — Если у вас канализация не работает — какие уж тут лекарства... — вздохнул голос. — А ведь всё это могло быть и у нас... Теперь не будет. Хоть это утешает. Ладно, возвращаемся к сути. Зовёшь, как ты сказал — заведующего? — не удержался герцог от сарказма. — Поздороваешься с ним по имени-отчеству — Арон Моисеевич. И передашь привет от Йегуды Иссахаровича. Дальше сошлёшься на меня. Не забыл ещё? Я — герцог Витовд ле Датнект. И попросишь передать заклад. Разумеется, чтоб при этом не было никого посторонних. И будь вежлив".

"О двух последних пунктах мог бы и не упоминать, — буркнул Аверьян. — А ты его, выходит, хорошо знаешь... Давно?"

" — Ещё в его бытность провизором. Я, было дело, помогал ему ту аптеку выкупить".

"То есть он тебе обязан..."

" — Он мне, я ему. И ещё — я ему с самого начала поверил. И он меня ни разу не разочаровывал, — уточнил Витовд. Затем, словно поморщившись, добавил:— Но во всём этом есть ещё один нюанс. А именно: момент передачи не совсем безопасен. Будь готов скинуть тело на меня".

"В чём криминал?"

" — Первое: появляется факт передачи артефактов из другого мира, моего — в ваш. Сие сугубо не приветствуется. Второе: само проявление меня — заключённого с абсолютным ограничением. Не приветствуется сугубо и трегубо. Но Земля большая, даже Питер большой, а Арон Абрамович — такой скромненький, такой обыкновенный, а уж я и вовсе почти невидим. То есть, что нас — меня! — заметят — событие маловероятное. Но возможное. Потому и предупреждаю. Ну и последнее... — герцог поморщился: — В закладе — ценности. Особенно по вашим нынешним реалиям. Вероятность предательства я оцениваю как почти ничтожную, но она таки имеется".

"А что в твоём "закладе"?"

" — Всякая полезная всячина. Проще показать — увидишь. Всё. Возобновляем режим экономии сил, то есть молчания".

"Принято".

Они уже подходили. Рядом была Театральная площадь. В Мариинском театре спектакли продолжали идти несмотря ни на что — и, когда захватывали Зимний, и, когда восстал Кронштадт, и даже, когда к городу готовились прорваться немцы. И людей здесь постоянно толклось много, так что на улицах откровенных сугробов не имелось. Но с утра пустынно было и здесь. Пустынно и темно. Даже знаменитый фонарь не горел. Ни один из. И не светились окна. Зато высоко-высоко стало возможным рассмотреть некоторые яркие звёзды.

Дом !27. Длинный, как большинство питерских зданий. Четыре этажа, соседние — с одной стороны — в пять этажей, с другой — в шесть. Но высота всех — приблизительно одна и та же. В искомом квартиры были самыми просторными с самыми высокими потолками — под такими раньше хорошо дышалось и легко жилось. Но сейчас... Не протопить...

По середине дома, на уровне второго этажа еле виднелась блеклая вывеска: "Аптека". Раньше она была шире и ярче, но Мандельштам решил, что кричать незнакомым про то, что здесь есть спирт и опиум, не по сезону. А свои, где купить бинты, знают. Сначала и вовсе снял. Но новые власти потребовали восстановить. Про старую отговорился, что извёл на отопление, а новую нарисовал тусклой краской и едва ли не от руки.

А дверной колокольчик остался от прежних времён, он больше приветствовал гостя, чем предупреждал хозяина... то есть служащего.

— Слушаю Вас, молодой человек. Что могло случиться с Вами в вашем прекрасном возрасте? — впрочем, старый аптекарь тут же пожал плечами: — Кроме — о времена! — пули в сердце... Или тоже в сердце — но никакие времена не воспрепятствуют! — стрелы Амура. Однако, — и он развёл ладони встороны: — мои оставшиеся лекарства не лечат ни от того, ни от другого!

Вот поэтому Арона Моисеевича и знал весь старый Питер. Тот самый, который заполнял все места — от лож бенуара до галёрки — на премьерах театра, спорил на вернисажах художников в его фойе, рукоплескал на выступления поэтов там же.

(

Того Петербурга, который, спустя жизнь, спустя полвека не сможет забыть Ахматова:

"И в памяти чёрной, пошарив, найдёшь

До самого локтя перчатки,

И ночь Петербурга. И в сумраке лож

Тот запах и душный и сладкий.

И ветер с залива. А там, между строк,

Минуя и ахи и охи,

Тебе улыбнётся презрительно Блок -

Трагический тенор эпохи".

Аптека Мандельштама тоже была декорацией этого же театра. Театра, в котором из заумной абстракции материализуется абсурд, что на три поколения затопит всю нашу страну. Из которого никак не можем выбраться и теперь).

— Нет, Арон Моисеевич, я немного по другому поводу, — между тем извиняюще покачал головой один абориген тех временах другому: — Меня просили передать Вам привет от Йегуды Иссахаровича.

"Старый еврей не меняется, — с некоторой завистью подумал Аверьян. — Кругом разруха, а он по-прежнему приветлив, аккуратен и в его глазах по-прежнему нет ни всеобщей растерянности, ни всеобщей загнанности. И о него по-прежнему пахнет лекарствами, а не припахивало несвежей одеждой!"

Улыбка и сейчас не покинула лица старого еврея, не дрогнули брови, не поблекла наивность во взгляде, он всплеснул руками, словно услышал благую весть о дальнем родиче, и оживлённо заинтересовался:

— Ох, спасибо! Но как же поживает мой учёный собрат?

" — Ничего не придумывай и не лги! Говори, как есть!" — резко вмешался Витовд.

"Как есть? — буркнул Аверьян. — Как будто есть хоть что-то!"

— Арон Моисеевич, я даже не знаю, существует ли вообще сей почтенный персонаж! А если и существует, то где — в Одессе, в Тьмутаракани, в на острове Святого Мартина? Просто Витовд ле Датнект предложил мне произнести данную фразу и попросить Вас вернуть мне его заклад.

— Витовд... — в голосе старого еврея слышалось почти облегчение, а следом наивная улыбка стёрлась с его лица, и он взглянул на Аверьяна с некоторой снисходительностью: — Но вернуть заклад? Молодой человек, Вы не путаетесь в формулировке?

" — Действительно..." — хмыкнул в голове интеллигентного русского чужой аристократический голос.

— Дословно было — "попросить передать". Это существенно?

— Суть послания я понял. А существенен ли нюанс фразеологии... Чуть позже Вы это решите сами. Герцог Витовд предусматривал наследование своего... э-э-э... владения. И я его Вам сейчас передам. Только... Не извольте беспокоиться — не могу же я среди дня бросить или закрыть аптеку! Сейчас подойдёт моя жена и чуть меня подменит. Хорошо? — и правая рука замедленно опустилась под прилавок.

" — Это нормально, — тут же успокоил его Витовд. — Но на всякий случай приготовься. У него там кнопка вызова. Он через неё жену сейчас и вызвал. Вот только в моё время мы всё настроили так, что он через неё мог помимо жены ещё и жандармов вызвать. То есть сейчас имеется вариант на вызов ЧК. Повторю, с моей точки зрения вероятность того — пренебрежительно мала".

"Ну, а всё-таки если?.."

" — Это будет какой-нибудь дежурный наряд бывших крестьян, вооружённых этими вашими неуклюжими винтовками. Он же, ты говорил, кто ты такой не знает? А я вырвусь. Например, через витрину... Э, не оборачивайся!"

И Аверьян удержался, чтоб не обернуться и не взглянуть на стекло широкой витрины. Слева от двери, как он тут же вспомнил, она была укрыта деревянными ставнями, а справа предъявляла прохожим пирамиды и узоры из каких-то бутыльков, наполненных разноцветными жидкостями.

— Не тревожьтесь, молодой человек. Только чуть-чуть придётся подождать. Всё-таки сейчас ещё раннее утро, и Розе Марковне прежде, чем выйти на люди, необходимо — ах уж эти женщины! — придать себе хотя б на чуть-чуточку больше красоты, чем оделила их природа, судьба и время. Но даже те из них, кого балуют рок и естество, даже те со временем, — и он глубоко вздохнул, — со временем не в ладах. Подождём?

" — Улыбнись же!" — потребовал аристократ, и у Аверьяна хватило интеллигентности последовать его совету. И достало актёрского мастерства, чтоб его улыбка выглядела хоть как-то искренней. Правда, для этого пришлось добавить:

— Ну как не пойти навстречу Розе Марковне в минутной мелочи? — а, чтоб занять время, и не стоять, упёршись взглядом в аптекаря, он занялся словоблудием: — Минуты, часы, годы... Наверное, для Вас, Арон Моисеевич, они уже не слишком различаются по длительности — скользят мимо Вас, как, вон, снег на улице — бесконечными несчётными снежинками, едва Вас касаясь и, — он вздохнул, — не причиняя особенных неудобств.

— Что Вы, молодой человек! Неудобств как раз хватает! Конечно, я понимаю, что сейчас пишется История, но всё-таки, как оказалось, жить на страницах её учебника, — он покачал седой головой, — не удобно, — подчеркнул он отрицание, — не уютно!

— Да, когда старые умения перестали кормить.

— О, с этим-то проблем у меня почти нет. Люди остались людьми. Они по-прежнему болеют, им по-прежнему нужны лекарства — кому-то валерьянка, кому-то пустырник, кому-то кислородная подушка...

— И сколько ж валерьянки надо продать, чтоб купить на рынке хотя бы одну бутылку молока, — буркнул Аверьян, — не говоря уж о хорошей отбивной!

— Те, кто продают отбивные, тоже нуждаются в лекарствах. Знаете, я слышал, что даже на Украине тамошние бандиты договаривались с нашими... — старик сделал небольшую паузу, — с нашими красноармейцами не трогать шлюх, артистов и лекарей! Вот и аптеки в Питере тоже не тронули. А чтоб купить то, что чуть получше перловки.... Люди остаются людьми, а их жёны — капризными жёнами. И даже у комиссаров они хотят, чтоб их лицо выглядело чуть ярче, чем у соседки, а шрам на теле — наоборот, чуть бледнее, а уж пигментное пятно... Вы не представляете, как это востребовано стало при новой власти! Слышали, к слову, Владимир Маяковский недавно стишок написал, наверное, услышав про готовящийся наш питерский маскарадик. Знаете, вчера случился у Елисеева? Который ныне приказано называть Домом искусств?

— Не только слышал. Вчера даже там танцевал. Но про стихи главного поэта революции никто и словом не обмолвился.

— Не мудрено. Одно название чего стоит — "О дряни".

— Упс... Интересно, как Лариса — снесёт?

— Лариса? Это которая нынче Раскольникова? Для которой его и учинили? О, они с Лиличкой Брик и без того друг друга с трудом терпят! И пока Володя с одной — второй его и пальцем не тронуть.

— А что "другая" — комиссар, это ничего?

— Лариса — комиссар, но ведь и у Лилички тоже комиссаров... м-м-м... знакомых хватает. Вот не помню, кто из этих двоих милых женщин говаривал, что лучше всего знакомиться в постели?

— И я не помню, — рассмеялся Аверьян. — А стишок тот Вы не запамятовали?

— Нет, — улыбнулся и старик. — Но не весь, только строки про маскарад. Э-э-э... Там в начале герой хвастает жене — Наде, что ему премию подкинули — двадцать четыре тыщи, поэтому он... — аптекарь чуть сдвинул седые брови и продекламировал:

"... заведу я себе

тихоокеанские галифища,

чтоб из штанов

выглядывать как коралловый риф!"

А Надя:

"И мне с эмблемами платья.

Без серпа и молота не покажешься в свете!

В чем сегодня буду фигурять я

на балу в Реввоенсовете?!""

Аверьян хмыкнул на "риф", вспомнил чиновниц на маскараде и поморщился:

— Нет, ни на одной ни серпа, ни молота не было, но это им не помогло.

— Ларисе не помогло тоже?

— Ох, а то Вы Ларису не знаете! Она б голой пришла или в кожанке комиссарской — всё равно, взглянешь и умрёшь.

— Так она выиграла пари, сдержала слово?

— Арон Моисеевич! Вы и про это всё только знаете?! Выиграла. Первую половину вечера оттанцевала в платье от Бакста.

— А вторую?

— Чуть ли ни в ещё более роскошном.

— И ни каких соперниц, конечно?..

— А вот здесь не угадали. Была девушка... Никому неизвестная. Никто ниоткуда и ушла в никуда. И платье — из дореволюционных дворянских, и сама — как принцесса из сказок.

— Как Золушка?

— Что вернулась к кастрюлям, печке и грязному белью? Скорее уж, как блоковская Незнакомка — исчезла в небо, кометой к звёздам.

— О, молодой человек, кажется, Ваше воображение задето, — улыбнулся старик, но молодой человек нахмурился, и тот поспешил сменить тему — точнее вернуться к прежней: — Вот, чтоб хоть как-то сравниться с прежними, нынешние хозяйки жизни ко мне и наведываются.

— И Вы можете им помочь?! — удивился Аверьян. — Я о подобных снадобьях не слыхивал!

— О, молодой человек, Вы ж не барышня! Зачем Вам собирать подобные слухи? А кому очень надо — те меня находят. И... — еврей-аптекарь бесхитростно улыбнулся, — я им помогаю. А они помогают мне.

— Но как?

— Но Вы же меня как-то нашли!

— Я про Вас всю жизнь знаю!

— И они знают. И знают мою Розочку, — обратился он к появившейся женщине.

"А у старого прохиндея губа-то не дура!", — подумал интеллигентный молодой человек, глядя на женщину самое малое вдвое моложе старика.

" — Они — практически ровесники, — хмыкнул голос у него в голове. — Он старше её на два года. Ей сейчас должно быть пятьдесят семь лет".