Мистика Александра Блока

  "Да, знаю. Но при чём, там, ваш Град: те "линии" — это улицы нашего Питера! "Седьмая линия", "Десятая линия"! Чуть ли ни самые старые, самые первые в нём! На Среднем проспекте!"

  " — Конечно-конечно, — рассмеялся житель дальнего Града, — И в храм — меж десятой и девятой линиями, который с черной, выспренней загадкой, с воскуреньями богам - ты на днях заходил и малое подношение одному из тех богов оставлял, да? — Аверьян промолчал: — А он... Он что? Всё-таки опубликовал его?"

  "Нет. Но мало ли чего он ещё не помещал в печати! Но Любовь Дмитриевна читала или Борис Николаевич — Андрей Белый его псевдоним... — пояснил Аверьян на всякий случай.

  " — А, который друг его? — понял".

  "Или кто-нибудь из девушек с придыханием попросит: "Александр Александрович, а прочитайте, что ещё никто не слышал — никто-никто!" Попробуй откажи! — засмеялся Аверьян. — Нет, но Блок... Ему, выходит, и у вас быстро опостылило?!"

  " — Видишь ли... Ему после первого прорыва на те "линии" надолго закрыли допуск во внутренние круги Града. Он застрял на четвёртом. А там... Как ваши рабочие окраины, — и голос хмыкнул: — "Электрические сны наяву" — они выше".

  "А ты где обитал?"

  " — В третьем".

  "С четвёртым большая разница?"

  " — Кардинальная. Мы — служим. Которые ниже — работают".

  "Аристократия?"

  Очевидно, собеседник кивнул, закрыл тему и вернулся к предыдущей, — хмыкнул Аверьян, услышав следующую настойчивую реплику:

  " — Сам-то аптекарь хоть жив?"

  "Да что может случиться со старым евреем, — отмахнулся Аверьян. — Страна рухнула, город переименовали, улица, на которой он аптеку держит, и та сменила название, а он всё тот же Даже не постарел... Такие -бессмертны".

  " — На это и надеялся", — с облегчением выдохнул Витовд. — Отлично".

  "Виделись?"

  " — Даже неплохо знакомы. Собирайся. Пошли".

  Аверьян не стал спорить. Оделся, вышел из комнаты, тщательно её запер, вышел из квартиры, щёлкнул английским замком, спустился по тёмной лестнице со своего четвёртого этажа, отпер входную дверь... Ключей целая связка! Три года назад — был один-единственный, а здесь тогда сидел консьерж.

  Вышел из дома, запер очередную дверь, сходил ещё раз к "туалету". Как и ожидалось, никакой очереди по-прежнему не было — никого не было вообще. Когда выбрался со двора на заснеженную улицу, его сиятельство герцог... дай Бог память... герцог ле Датнект! — всё-таки не удержался, буркнул:

  " — Какая ж мерзость!"

  "Нам идти около получаса. Подробностями предстоящего поделишься?"

  "— Вечером. Я тут у тебя немного обжился. Чуть больше понял о своих возможностях. Мало их у меня пока. Совсем. Повторю: чудо, что хоть какие-то вообще уцелели. Тренироваться, думаю, надо. Но тренируются в гимнастических залах или на специальных аренах, а не в боевой обстановке. А на болтовню тоже силы, оказывается, уходят. Давай побережём их на всякий случай".

  "Ну, так я в подобной "обстановке" три года уже живу-поживаю, — хмыкнул Аверьян. — И жив пока. Обхожусь без... — он опять чуть добавил яду: — без "твоих возможностей"".

  " — Что такое карма слышал?"

  "Да!"

  " — Не злись, это был чисто технический запрос о знании специального термина. Так вот, на твоё тело, на тебя, теперь и моя карма, может, рухнула. И как она начнёт работать, какие фортели подкидывать — ни ты, ни я не знаем. Однако очнулся я, как ты помнишь, далеко не в мирной ситуации. Учти, что и в Граде жизнь у меня была нескучной. — Витовд хмыкнул: — Резюмирую: есть вариант, что в том, что вчера мои возможности потребовались дважды — не твоя вина и не твоя заслуга".

  "Понял. Принял", — ответил Аверьян и покачал головой. О таком материалистическом толковании умозрительного древнеиндийского понятия он как-то раньше не задумывался.

  А Витовд с облегчением убедился, что больше вопросов, попыток продолжить пустую болтовню и ничего похожего на глупые капризы не последует.

  "Всё-таки мне с носителем более-менее повезло, — признал он. — Хотя, конечно, тело слабое. И не только из-за перманентного голода. Аверьян не ощущает его. Идёт — руками болтает. Когда через канавки в снегу перепрыгивает, точку приземления не контролирует, в любой момент поскользнуться может. И энергии в прыжке тоже нет никакой. Да чего там! — два с половиной метра решётки ворот для него стали непреодолимой преградой. И ладони гладкие, как у девушки. Наверняка ничего тяжче пишущей ручки в руках не держал! Но всё это исправимо. Неисправимо совсем другое — два пожизненных".

  И он опять вспомнил отвратительную усмешку имперского посланника на свой выкрик: "Да какой же ты после этого аристократ!" — "Я — граф Штеффельдт! Через сто лет заходи, обсудим!"

  "Зайду! — пообещал себе Серый герцог. — И обсудим".

  Размышляя, вспоминая, он не переставал следить за окружающим. Аверьян, видно, задумался, по сторонам смотрел не особо. Предупреждение о двойном грузе кармы интеллигентный человек принял за голую абстракцию или восточный мистицизм, то есть как нечто из прочитанной в книжке про экзотичную Индию или ещё более диковинную Звёздную Империю. Вот только в той самой Империи Витовд — герцог.

  Ладно, ему-то хватало периферийного зрения, которое Аверьян не использовал вообще. Но глаза смотрели, а что каждый из них видит по-своему, они уже выяснили. Пообщаться бы с Гумилёвым — который помимо того, что был синдиком "Цеха поэтов" ещё успел поохотиться на львов... И на людей — разведчик-кавалерист, несколько боевых наград. Поговорить-то, скорее всего получится: как, там её? — "Звучащая раковина"! Придумают же... Но придумать способ, чтоб побеседовать не как поэт с поэтом, а как мужчина с мужчиной, будет сложно. Хотя какого чёрта?! Его сюда сослали, а не он сам выпросился. Никаких инструкций он не получал и никаких тайн хранить не обязывался!

  Хотя... Если он засветится, и какой-нибудь надзор засечёт, что он вырвался, он — вне абсолютного ограничения, ведь могут и подправить... Ладно, будет день — будет и пища. Обо всём этом потом.

  Центральные районы Санкт-Петербурга Витовд помнил. Некоторые его погружения сюда были довольно длительными — до трёх месяцев, а в географическом кретинизме его обвинить никому в голову не приходило. Так что, когда Аверьян сказал о получасе, то сначала герцог в его словах засомневался. С его точки зрения идти почти час. Но... Он в Питере бывал, а Аверьян здесь жил, он здесь вырос и сейчас шёл не по улицам, а напрямик, заходя в одни арки дворов, выходя через другие, иногда попадая в унылые узкие проходы между соседними домами, похожие на тот, в котором его должны были вчера поймать чекисты, а то и ещё более сдавленные серыми стенами домов.

  "И не боится же, — подумал Витовд, неоднократно замечая под ногами рухнувшие с крыш пласты снега и осколки метровых сосулек. — Впрочем, а разве ты сам боялся прыгать с высоты в незнакомые воды, которые, по всем признакам, должны быть достаточно глубокими... И в которых, вроде бы, не должно водиться ни крокодилов, ни пираний".

  "Подходим", — предупредил Аверьян.

  " — Вижу", — подтвердил Витовд.

  Они уже несколько минут шли по набережной Пряжки, сейчас будет мост, на другой стороне дом с квартирой Блока, потом ещё квартал и — нужная им аптека.

  " — Самого Мандельштама узнаешь?"

  Аверьян кивнул и предупредил:

  "Но он меня — нет".

  " — Неважно. Даже наоборот — к лучшему. Перестраиваться ему будет проще. Короче, если там столкнёмся с его помощником, новым провизором или с кем угодно ещё — потребуешь хозяина. Стоп, а он хоть своей аптекой ещё владеет?"

  "Нет. В 18-ом году все аптеки были национализированы. Он теперь — лишь заведующий ею. Зато получает паёк".

  " — То есть теперь работает бесплатно, за пропитание? За эту вашу пшёнку?!"

  "Ну как — "работает"? Лекарств практически не осталось".

  " — Если у вас канализация не работает — какие уж тут лекарства... — вздохнул голос. — А ведь всё это могло быть и у нас... Теперь не будет. Хоть это утешает. Ладно, возвращаемся к сути. Зовёшь, как ты сказал — заведующего? — не удержался герцог от сарказма. — Поздороваешься с ним по имени-отчеству — Арон Моисеевич. И передашь привет от Йегуды Иссахаровича. Дальше сошлёшься на меня. Не забыл ещё? Я — герцог Витовд ле Датнект. И попросишь передать заклад. Разумеется, чтоб при этом не было никого посторонних. И будь вежлив".

  "О двух последних пунктах мог бы и не упоминать, — буркнул Аверьян. — А ты его, выходит, хорошо знаешь... Давно?"

  " — Ещё в его бытность провизором. Я, было дело, помогал ему ту аптеку выкупить".

  "То есть он тебе обязан..."

  " — Он мне, я ему. И ещё — я ему с самого начала поверил. И он меня ни разу не разочаровывал, — уточнил Витовд. Затем, словно поморщившись, добавил:— Но во всём этом есть ещё один нюанс. А именно: момент передачи не совсем безопасен. Будь готов скинуть тело на меня".

  "В чём криминал?"

  " — Первое: появляется факт передачи артефактов из другого мира, моего — в ваш. Сие сугубо не приветствуется. Второе: само проявление меня — заключённого с абсолютным ограничением. Не приветствуется сугубо и трегубо. Но Земля большая, даже Питер большой, а Арон Абрамович — такой скромненький, такой обыкновенный, а уж я и вовсе почти невидим. То есть, что нас — меня! — заметят — событие маловероятное. Но возможное. Потому и предупреждаю. Ну и последнее... — герцог поморщился: — В закладе — ценности. Особенно по вашим нынешним реалиям. Вероятность предательства я оцениваю как почти ничтожную, но она таки имеется".

  "А что в твоём "закладе"?"

  " — Всякая полезная всячина. Проще показать — увидишь. Всё. Возобновляем режим экономии сил, то есть молчания".

  "Принято".

  Они уже подходили. Рядом была Театральная площадь. В Мариинском театре спектакли продолжали идти несмотря ни на что — и, когда захватывали Зимний, и, когда восстал Кронштадт, и даже, когда к городу готовились прорваться немцы. И людей здесь постоянно толклось много, так что на улицах откровенных сугробов не имелось. Но с утра пустынно было и здесь. Пустынно и темно. Даже знаменитый фонарь не горел. Ни один из. И не светились окна. Зато высоко-высоко стало возможным рассмотреть некоторые яркие звёзды.

  Дом !27. Длинный, как большинство питерских зданий. Четыре этажа, соседние — с одной стороны — в пять этажей, с другой — в шесть. Но высота всех — приблизительно одна и та же. В искомом квартиры были самыми просторными с самыми высокими потолками — под такими раньше хорошо дышалось и легко жилось. Но сейчас... Не протопить...

  По середине дома, на уровне второго этажа еле виднелась блеклая вывеска: "Аптека". Раньше она была шире и ярче, но Мандельштам решил, что кричать незнакомым про то, что здесь есть спирт и опиум, не по сезону. А свои, где купить бинты, знают. Сначала и вовсе снял. Но новые власти потребовали восстановить. Про старую отговорился, что извёл на отопление, а новую нарисовал тусклой краской и едва ли не от руки.

  А дверной колокольчик остался от прежних времён, он больше приветствовал гостя, чем предупреждал хозяина... то есть служащего.

  — Слушаю Вас, молодой человек. Что могло случиться с Вами в вашем прекрасном возрасте? — впрочем, старый аптекарь тут же пожал плечами: — Кроме — о времена! — пули в сердце... Или тоже в сердце — но никакие времена не воспрепятствуют! — стрелы Амура. Однако, — и он развёл ладони встороны: — мои оставшиеся лекарства не лечат ни от того, ни от другого!

  Вот поэтому Арона Моисеевича и знал весь старый Питер. Тот самый, который заполнял все места — от лож бенуара до галёрки — на премьерах театра, спорил на вернисажах художников в его фойе, рукоплескал на выступления поэтов там же.

  (

  Того Петербурга, который, спустя жизнь, спустя полвека не сможет забыть Ахматова:

  "И в памяти чёрной, пошарив, найдёшь

  До самого локтя перчатки,

  И ночь Петербурга. И в сумраке лож

  Тот запах и душный и сладкий.

  И ветер с залива. А там, между строк,

  Минуя и ахи и охи,

  Тебе улыбнётся презрительно Блок -

  Трагический тенор эпохи".

  Аптека Мандельштама тоже была декорацией этого же театра. Театра, в котором из заумной абстракции материализуется абсурд, что на три поколения затопит всю нашу страну. Из которого никак не можем выбраться и теперь).

  — Нет, Арон Моисеевич, я немного по другому поводу, — между тем извиняюще покачал головой один абориген тех временах другому: — Меня просили передать Вам привет от Йегуды Иссахаровича.

  "Старый еврей не меняется, — с некоторой завистью подумал Аверьян. — Кругом разруха, а он по-прежнему приветлив, аккуратен и в его глазах по-прежнему нет ни всеобщей растерянности, ни всеобщей загнанности. И о него по-прежнему пахнет лекарствами, а не припахивало несвежей одеждой!"

  Улыбка и сейчас не покинула лица старого еврея, не дрогнули брови, не поблекла наивность во взгляде, он всплеснул руками, словно услышал благую весть о дальнем родиче, и оживлённо заинтересовался:

  — Ох, спасибо! Но как же поживает мой учёный собрат?

  " — Ничего не придумывай и не лги! Говори, как есть!" — резко вмешался Витовд.

  "Как есть? — буркнул Аверьян. — Как будто есть хоть что-то!"

  — Арон Моисеевич, я даже не знаю, существует ли вообще сей почтенный персонаж! А если и существует, то где — в Одессе, в Тьмутаракани, в на острове Святого Мартина? Просто Витовд ле Датнект предложил мне произнести данную фразу и попросить Вас вернуть мне его заклад.

  — Витовд... — в голосе старого еврея слышалось почти облегчение, а следом наивная улыбка стёрлась с его лица, и он взглянул на Аверьяна с некоторой снисходительностью: — Но вернуть заклад? Молодой человек, Вы не путаетесь в формулировке?

  " — Действительно..." — хмыкнул в голове интеллигентного русского чужой аристократический голос.

  — Дословно было — "попросить передать". Это существенно?

  — Суть послания я понял. А существенен ли нюанс фразеологии... Чуть позже Вы это решите сами. Герцог Витовд предусматривал наследование своего... э-э-э... владения. И я его Вам сейчас передам. Только... Не извольте беспокоиться — не могу же я среди дня бросить или закрыть аптеку! Сейчас подойдёт моя жена и чуть меня подменит. Хорошо? — и правая рука замедленно опустилась под прилавок.