— Было у меня предчувствие, что мы не ошиблись с выбором, и я оказался прав, — сказал генерал, — сдавай дела и выезжай в Одессу, там о тебе уже знают. Об охоте я буду сам рассказывать, скажу, что ты был хорошим помощником, а если честно, то ты мне жизнь спас, потому что медведь был очень наглым и людей уже не боялся.

Еще через час прилетел вертолет. Мы проводили генерала, загрузив в вертолет шкуру и разделанного медведя в качестве подарка чинам из ГРУ. Качество мяса проверял местный ветеринарный фельдшер, который признал медвежье мясо годным для употребления. У этого мяса есть определенный привкус, но он локализуется специями.

Солдаты на заставе ходили с квадратными глазами, рассматривая бывшего старшину в парадном офицерском мундире.

Через три дня я передал все хозяйство новому старшине, настоящему прапорщику, которому по секрету рассказал о всех накопившихся излишках, чтобы в случае утраты чего можно было восполнить недостачу. Я не был бы старшиной, если бы у меня не было заначки.

До Одессы неделю ехали поездом с двумя пересадками. Меня уже ждали и поселили временно в однокомнатной квартире недалеко от училища.

Я должен был прослушать трехмесячный курс специальной подготовки и сдать зачет по парашютно-десантной подготовке.

От слова парашютной у меня стало что-то ёкать в пространстве между желудком и сердцем.

— Ладно, — сказал я себе, — не боги горшки обжигают. Люди прыгают, и я прыгну. Перед прыжками три месяца подготовки. Боятся незнания, а когда люди знают, что и как, большая часть страха улетучивается.

Три месяца пролетели незаметно. Информация в целом знакомая. Есть некоторые особенности в тактике, но если человек может командовать пехотным подразделением, то он сможет командовать и разведгруппой, занимаясь спецподготовкой вместе с ними.

Особенно мне понравилась линейка разведчика. Это не та офицерская линейка с квадратиками и ромбиками, флажками и стрелочками. Это, как бы сказать, фабричная шпаргалка, которая позволяет в течение нескольких секунд измерить расстояния до цели и их точные координаты для передачи командованию. Я не видел артиллерийской линейки, но у нашего артиллериста в училище на козырьке фуражки были надсечки, показывающие, какие поправки в прицел нужно вводить.

Наконец, настал день первого прыжка. Теория мне известна. Был я на парашютной вышке, прыгал с нее на привязном парашюте, нормально. Совершал прыжки для отработки приемов приземления. Нормально. Учился укладывать парашют. Нормально. Техника прыжка мне известна. Сели в самолет АН-2. Нас двое и инструктор. Я офицер и солдат отказник.

— Сынок, — сказал я солдату, — я буду прыгать прямо за тобой и руководить твоими действиями. Все будет нормально.

Солдат согласно кивнул головой, но на выходе ему пришлось немного поддать коленкой под зад, и он полетел, а его парашют раскрылся как надо. А затем с криком: эх, бляха-муха, — прыгнул и я.

Я летел в воздухе, но мой парашют не раскрывался. Я дернул так называемое кольцо, но и оно не раскрыло парашют. Вытяжной шнур законтрен стальной булавкой, а земля стремительно неслась мне навстречу.

Глава 6

— А-а-а-а-а-а, — кричал я, пытаясь вытащить стальную булавку, законтрившую мой парашют. Все-таки меня достали и здесь.

— Вася, ты чего? — какая-то незнакомая женщина трясла меня за плечи и смотрела испуганными глазами. — Что тебе приснилось?

Я смотрел вокруг и ничего не мог понять. Кто эта женщина? Почему я в какой-то постели и в семейных трусах, и она рядом в какой-то немодной ночнушке.

— Ты кто? — спросил я и увидел, что глаза женщины начали наполняться слезами. — Ты, вообще-то, живая? Мы на каком свете находимся?

— Мозги совсем пропил, — заныла женщина, — жену свою не узнаешь или у тебя таких, как я, сотнями считают?

Я не стал отвечать. Встал и стал смотреть по сторонам, чтобы сориентироваться в том месте, где я очутился. Комнатка, где мы были, больше походила на кладовую, хотя одно небольшое окно в ней было.

Открыв дверь, я увидел небольшую комнату. Слева дверь в совсем маленькую кладовую. Справа выход на малюсенький балкон. Слева от входа на балкон в уголке тумбочка, на которой стоял маленький телевизор, больше напоминающий электродуховку. Левее вход на микроскопическую кухню. На кухне слева от окна двухконфорочная газовая плита. Рядом с входом на кухню дощатый платяной шкаф, который кто-то по ошибке назвал шифоньером. Такие шкафы начинают рассыхаться и разваливаться через три-четыре года. Еще левее выход из жилища, а справа от выхода дверь в совмещенный санузел. Это как бы прихожая с вешалкой для верхней одежды. В продолжении прихожей у свободной стенки диван с круглыми валиками, которые прикреплены к дивану мебельными петлями и могут откидываться в разные стороны. За диваном висит жаккардовое покрывало, создающее впечатление богатого персидского ковра. В центре комнаты небольшой круглый стол, покрытый желтой бархатной скатертью с бахромой для придания "королевской" роскоши.

— Обыкновенная хрущевка, — подумал я. — Но как я мог очутиться здесь, да еще с незнакомой мне женщиной? А, может, это проверочное задание, и я заброшен со спецзаданием сюда? Но что это такое "сюда"? Что это? Какое у меня задание? А, может, это никакое задание, может, я просто сплю или нахожусь в состоянии гипноза, изображая из себя интересующую руководство личность.

Я вернулся в комнату, которую условно можно назвать спальней и про себя отметил, что я не видел никаких детских вещей. Значит, детей у меня нет.

Женщина, которая называла меня своим мужем, сидела в постели и курила папиросу. Рядом с кроватью стояла деревянная табуретка с пепельницей и рядом лежала пачка папирос с коробком спичек. На папиросной пачке на фоне красной звезды напечатан мотоцикл с коляской и двумя солдатами в касках. Тот, что в коляске, держал автомат ППШ. Сверху черной краской написано "Красная звезда".

Я взял пачку и прочитал на обороте, что папиросы изготовлены на ленинградской табачной фабрике имени Урицкого. В пачке 25 папирос. Откуда-то я знал, что такие табачные изделия изготовлялись для нужд обороны и входили в состав продовольственного пайка военнослужащих, а потому изготавливались из табака второго сорта для офицеров. Для высших чинов полагались папиросы "Казбек", а для самого высшего чина папиросы "Герцеговина Флор". Зато для нижних чинов, то есть для рядового и сержантского состава выдавались папиросы "Север", сигареты-коротышки "Партизанские" и "Южные". Последние как будто изготавливались из окурков партизанских самокруток и бычков отдыхающих на югах. В Алма-Ате солдатам выдавали сигареты "Архар", от одной затяжки которых продирало от горла до задницы. Все это промелькнуло у меня в сознании, пока я прикуривал "Красную звезду". В принципе, табачные изделия можно было заменять на сахар. Но его было так мало, что овчинка не стоила выделки.

Процесс прикуривания всегда сопряжен с какими-то размышлениями о вреде курения, качестве табака, событиях дня и планах на будущее. Одним словом, тянет на философию, и чем лучше табак, тем глубже философические размышления.

Хотя, чего тут размышлять? В кладовке-спальне едва размещалась полутораспальная панцирная кровать. Это такая кровать, где в качестве основы была мелкая сетка Рабица, с которой постоянно соскальзывал ватный матрац, и он был рассчитан на полтора человека. Но человека не поделишь на половинки и четвертушки. Если люди ложатся на бок и прижимаются друг к другу, то получается примерно одна целая и две десятых человека. Если они лежат на спине, то половина одного человека как бы выпадает из кровати, увлекая за собой остальные полторы части. Значит, один человек лежит на спине, а второй полулежит на нем. Или полностью лежит на нем, чтобы не грохнуться на пол.

Мне кажется, что полутораспальные кровати — это гениальнейшее изобретение социализма и его руководящей и направляющей силы в виде компартии для увеличения численности коммунистов, считая одного коммуниста за полтора, и завоевания ими мирового господства.

Говорят, что поэт Маяковский, а, может, и не Маяковский, но написал гениальное четверостишие. Возможно, что вы его слышали и совершенно не в такой интерпретации, но я пишу то, что помню.

Ночь. Луна. Лежу на жене.

Потолок примерз к жопе.

Я кадры кую советской стране

Назло буржуазной Европе.

Мне до потолка высоковато, но в ногах у кровати на деревянной табуретке войскового типа стоит вполне современный телефонный аппарат и мне даже показалось, что в трубке были слышны прощальные гудки, приходящие в конце разговора.

— С кем разговаривала? — наугад спросил я, глядя на спокойное лицо жены. Только что была истерика, а сейчас лицо как у херувимчика. Черт подери, что ни слово возьми, а все один мат. Вот к примеру слово "херувим". Возможно, что в этом слове буквы "у" и "и" как в английском языке читаются как "а". А с математической точки зрения, от перемены мест слагаемых сущность не меняется.

— Кому-кому, Маньке звонила, — сказала жена. — Только ей и можно пожаловаться. Я на тебя жаловалась в профсоюз, в партком и все как с гуся вода. Сама не понимаю, почему я с тобой живу.

Сам процесс курения показывал мне, что я был курильщиком и табачный дым не вызывал у меня удушья и я даже мог оценивать качество табака, но я никак не мог сопоставить мое настоящее с моим недавним прошлым. И было ли это недавнее прошлое? Возможно, что оно мне приснилось и, если выдавать свои сны за реальное настоящее, то половина нашего населения будет турецкими султанами, а вторая половина Шехерезадами. И никому не снится, что он сборщик нечистот, каждое утро вывозящий деревянные бочки, называемые на французский манер шамбовозками, на полигон, то есть на свалку, где-то за городом и вычерпывающий из нее содержимое. И таких как он, называемых шамбовозами, на полигоне несколько десятков, все они знают друг друга и если кто-то найдет в жиже перстень, слетевший с пальца толстого паши, то друзья быстренько выдадут его сарбазам паши, получив за это тридцать курушей. Поэтому, для того, чтобы остаться целым, лучше, чтобы все услышанное правым ухом вылетело в левое и все, что ты нашел, должно принадлежать только тебе и никто не должен ничего знать о тебе и о твоих находках. Бойся людей, в друзья набивающихся. А сейчас настал момент, когда нужно устроить допрос с пристрастием женщины, которая называет меня своим мужем.

— Не понимаешь? — переспросил я. — Так, давай, собирай свои манатки и топай туда, откуда пришла. А я тут и один спокойно проживу.

Женщина не ожидала такого ответа и снова начала накачивать себя на истерику.

— Это моя квартира и я никуда не пойду. Тебя здесь приютили, а ты начал права качать. Сам уходи!

Я смотрел на нее и думал, как я мог жениться на этой женщине. Неужели я был пьян в дупель пусто и вообще не соображал, где я, с кем, что делаю, что подписываю и давно ли это было. Любящие друг друга люди в трудный период их жизни садятся за стол и проводят семейный совет, на котором трезво оценивают свои возможности и пути повышения материального благосостояния семьи, а не начинают кричать о разводе. А, может, эта женщина права и нам нужно развестись, чтобы начать новую жизнь с трезвой головой и реальными целями жизни.

За окном была ночь, но сколько точно времени я не знал. В большой комнате на стенке висели часы-ходики, но они стояли, так как правая гиря свободно стояла на полу и не давала энергии часовому механизму, который от этого и остановился.

— Дикость какая-то, — подумал я, — хотя почему дикость, во многих странах делают такие механические часы, некоторые то с кукушкой, то с совой или вороной, и это является писком моды на раритеты.

— Где мой чемодан? — спросил я.

— Чемодан? — скривилась моя "супруга", — да у тебя никогда не было никаких чемоданов. Вон, на шифоньере твоя балетка пылится. С балеткой пришел, с балеткой и уйдешь.

На шифоньере действительно лежала балетка. Балетка — это маленький чемоданчик, с округлыми краями. В них спортсмены носили спортивную обувь и одежду. И, вероятно, балерины носили в них свои балетные туфли. Если не забыл, то они называются пуантами или путанами?

Моя балетка была абсолютно пустой. Вытерев пыль, я стал искать в шифоньере белье и то имущество, которое возьму с собой.

Слева на полках лежали пять темно-синих сатиновых семейных трусов, пять светло-голубых маек с глубокими вырезами и пять пар тонких носков черного цвета. На трусах и майках в нижней части были проставлены черные штампы "МО СССР".

— Понятно, — подумал я, — похоже, что я в армии. Сейчас проверим еще кое-что.

Я запустил руку между шифоньером и стеной и на уровне пояса нащупал металлическую пластинку — шильдик. Отодвинув шкаф в сторону, я прочитал: "УГБ НКВД Киров инв. N 9370".

— Понятно, — подумал я, — на черных носках можно не искать черные штампики. В черной комнате нельзя найти черную кошку. Интересно, на каком мягком месте у моей "жены" стоит штампик и что на штампике написано. К какому органу она относится, к военной контрразведке или к гражданским органам безопасности? Похоже, что я нахожусь на какой-то конспиративной квартире. И вообще, какой сейчас год? И вообще, кто я? И что вообще происходит?

Я стал искать на стене отрывной календарь, обязательный для простонародья. Стоимость небольшая, зато на обратной стороне листочка есть какая-то хозяйственная информация или пропагандистское разъяснение прошедших событий. Для начальников закупались на казенные деньги перекидные календари с возможностью что-то записывать на чистых местах.

Календаря я не нашел. Ни отрывного, ни перекидного, ни настенного с картинкой. Зато слева от входа на кухне я нашел белый холодильник "Ока", бывший в употреблении, раннего выпуска с закругленными краями.

В холодильнике в отделении на дверце одиноко стояла початая бутылка водки "Московская, особая" за два рубля восемьдесят семь копеек с беленькой надорванной бескозыркой. А на решетке для продуктов — тарелочка с двумя кусочками колбаски и хрустальной рюмкой на ножке с налитой прямо-таки хрустальной жидкостью, которой может быть только водка.

Я не поэт и не скажу стихами, но вот старая песня сразу прилипла к языку:

Два кусочека колбаски

У тебя лежали на столе,

Ты рассказывал мне сказки,

Только я не верила тебе.

Это как подсказка, что мне нельзя ничему верить. Тем более вот этой рюмке водки с микроскопической закуской. Такие ловушки ставят в сейфы и в богатые серванты. Редкие злоумышленники не соблазнятся красивой рюмкой с бухлом и интеллигентской закуской. Выпил, закусил и отрубился на несколько часов. Очнулся уже в наручниках и в автозаке. А, если не отрубился, то твои пальчики уже рассматривают опытные криминалисты и составляют запрос на розыск. А мы обойдемся и без этой рюмки.

Заглянув за холодильник, я увидел белую эмалированную мойку и под ней мусорное ведро, которым давно никто не пользовался, и оно было чистое как из магазина, только в уголке был небольшой прилипший окурок.