Мистика Александра Блока

— Но в Граде? В Граде вы с ним не встречались?

— Я не пробилась в Град. Два раза пробовала пройти. Не получилось. А умирать — больно. И не только физически. Да и Град... Начинать ещё и там? Опять с нуля? Того же Блока несколько лет дальше внешнего круга не пропускали! — она покачала головой: — В третий раз не пошла.

— Почему не спросила совета, как пройти? В той же Таверне? У того же Блока?

— Нельзя. Это как с Тропой — только сам. Всё — сам. Чужую подсказку услышишь, и подсказанный путь закрыт.

— Шлагбаум?

— Смерть. Постоянные, бесконечные смерти.

— Когда ты меня пустишь на Тропу?

— Иди.

— Как?!

— Хочешь, чтобы я подсказала? — усмехнулась любящая заботливая мама.

— Ну и ладно! Тогда я скажу, как любила говорить Любовь Дмитриевна: довольно мистики! — она раздражённо клацнула спицами и вернулась к первоначальной теме: — Зачем нам Аверьян в деле с особняком? Чего ради потом надо будет впускать его в наш дом?!

— А не заслужил? Лариса очень не хотела расплачиваться, как нынче начали выражаться — жилплощадью. Очень.

— Мы бы её, — Анна неприятно улыбнулась: — Мы бы убедили.

— Да. Вдвоём справились бы. Вот только она — сильная женщина и про "убеждение" могла бы потом вспомнить. Сначала удивилась бы на себя, потом задумалась, а потом пробормотала бы: "Бутурлинские ведьмы?" Что было бы дальше рассказывать надо? — старшая ведьма вздохнула и добавила: — Вот почему я не отпускаю тебя от себя. Ты всё наши вековые наставления заучила, все правила вызубрила, но у тебя ещё в кровь не въелось быть осторожной. Моя кличка была мне защитой: да гадалка она просто, почти из книжки Куприна! И деревенская травница. Всего лишь! Аверьян нас от соблазна "поуговаривать" комиссара Балтийского флота избавил.

Женщина показательно опустила глаза и вернулась к вязанию. Девушка чуть нахмурила бровки, но спицы в её руках замелькали снова.

— Я ответила на твой второй вопрос, — не глядя на свои, продолжила Ядвига. — А теперь про первый — зачем он нам. Ведь мы всё распланировали, и у нас всё получится и без него. Так?

— Да! — чуть резче, чем требовалось ответила Анна.

— Да, должно получиться. А если что-то пойдёт не так?

— Что? Как?

— Знала бы — включила в план.

— Мы всё обсудили.

— Мне твой отец, уходя на войну, которая планировалась быть "маленькой и победоносной" — с Японией — процитировал Мольтке... Это...

— Знаю!

... процитировал фельдмаршала Мольтке: "Ни один план не переживает встречи с противником". Поэтому привыкай во всех своих планах оставлять путь к отступлению. Лазейку к бегству.

— Почему ты тогда не остановила отца? — словно не заметила последнее материнское указание выросшая дочка.

— Не смогла. Дворянин, офицер, гвардеец! Страна вступила в войну. Как же иначе? На фронте опасно? А на улице умереть от сорвавшейся сосульки — безопасно? Мы с тобой здесь неделю искали его друзей... Да что там, друзей — знакомых хотя бы! — никого. Вся гвардия полегла на фронтах. В живых остались матросы, так за всю войну и не покинувшие родную питерскую гавань! Не совершивших на своих "крейсерах", ни единого боевого рейса. Сумевшие только перебить своих офицеров. И за всю войну один раз выстрелить из орудия — по собственной столице, по собственному правительству! И обитающие теперь в гвардейских дворцах.

Девушка промолчала. На матросов во дворцах она уже нагляделась.

— Аверьян, — вернулась она к прежней теме. — Это твой путь к отступлению? Твоя лазейка к бегству?

— Что он сделал, когда появились нападавшие?

— Да чуть на землю ни грохнулся! — поморщилась Анна. — Мы в четыре руки его еле удержали.

— Да, тут странно... Но спустя мгновение собрался и не стал пробовать выяснять: "Товарищи матросы, в чём дело? Мы просто гуляем..." — нет, он стряхнул наши руки и ринулся в драку. Без раздумий и колебаний — защищая нас. Даже странно... — женщина вздохнула: — Учёный мальчик, а повёл себя один в один, как воин, как дворянин... Как аристократ.

"Как граф Александр", — не прозвучало.

— Я поняла! — вскинулась девушка, и у неё замерли в руках спицы. — Если что-то пойдёт не так... Если всё пойдёт не так, он опять рванётся нас защищать!

— И даст нам несколько мгновений. Которые нас спасут.

— А мы спасём его.

— Если, — улыбнулась старшая.

— Да, если он сумеет достать манок.

— Ты, кажется, и не сомневаешься в этом.

— Ты, кажется, тоже.

И две пары спиц заработали снова.

— Я всё-таки не понимаю: зачем мы им? Ту шкатулку они и сами могут забрать. Им, я думаю, что по английскому посольству бродить, что заглянуть в австро-венгерское...

" -"Мы" — это интересный термин. Я вот тоже в раздумьях: их интересует тот, кто им всю дорогу от аптеки до гостиницы стихи читал или тот, кто дрался с матросами?"

— Слушай, ты, часом, не ревнуешь?

" — Успокойся, нет. Ведьмы — твои, — и Витовд хмыкнул: — Старшая тоже... Меня больше комиссар зацепила. Что вчера, что сегодня".

— Сегодня-то чем? Тем, что натравила на тебя свою охрану?

" — Тем, как охрана с полувзгляда ей подчиняется. Кстати, очень может быть, что именно из-за Ларисы они согласились на тебя".

— С чего бы?

" — Младшей очень не понравилось, что я договорился с Ларисой о свиданиях".

— Отчёты о ходе нашего предприятия ты называешь "свиданиями"?

" — Как я их называю — это моё дело. Главное, как их назовёт она, — и голос опять хмыкнул: — И Анна, вон, вроде бы, засомневалась. А их поручение — это обыкновенная проверка на компетентность. Попадёмся — и придумывать, как тебя отцепить, не надо будет — солдатские депутаты сами о том позаботятся. Что у вас по нынешним временам за кражу со взломом светит?"

— У нас длинной шкалы наказаний ни по каким делам сейчас не имеется. Кого не расстреливают — отпускают.

" — Вот-вот. Ларисе так скажут: погиб при исполнении".

При прощании... Лариса уехала первой. Сразу после того, как хлопнула дверца её автомобиля, Витовд прошипел: "Подхватывай!", и отключился. О кончающейся своей выносливости он Аверьяна уже предупредил, тот был наготове и подхватить тело успел — только пошатнулся неловко. И тут оставшиеся дамы взяли его в оборот: "Договор, говоришь? Ну, давай договариваться!" Старшая начала выставлять условия, младшая только смотрела. Больше всторону. Отчуждённо и свысока. Но, если Аверьян пытался возражать — кривила губки...

Главное, что они от него стребовали: принести им из особняка запрятанную в тайнике шкатулку. Без содержимого которой очистить дворец от солдатских депутатов для них было якобы невозможно.

На все аверьяновы "но...", Ядвига сдержанно улыбалась: "Ты отказываешься?" Витовд хоть чуть оклемался только минут через несколько, однако хватило его лишь на короткую фразу: "Соглашайся на всё!"

Аверьян согласился. Дамы ушли. И начался день сумасшедшей беготни.

Сначала к этому графскому особняку. Как было с ДИСКом, то есть с особняком Елисеева, так и его несколько раз переделывали, подстраивали, надстраивали и достраивали. Неудивительно, что в нём теперь вольготно разместились едва ли не все пленные австро-венгерской империи... Хотя нет, тех кого большевики называли белочехами — тоже пленные той же империи, но те — вернулись, а эти... Этим и здесь было неплохо. Дома им дворцы не светили, пайками бы их не обеспечивали.

Здание со смежными постройками, с захваченными соседними домами занимало почти квартал.

" — Отлично, — прокомментировал Витовд. — На парадном входе у них посты и часовые, а контролировать всю территорию — ни сил, ни желания нет. Пройти внутрь — пройдём".

Ну да, Аверьян с ним в этом был согласен, но обходить этот квартал — несколько раз! — ножками...

" — Не бурчи, я тело ощущаю тоже. И его усталость. Но вот тебе для стимула: можешь по пути приглядывать себе хатёнку!"

Потом вернулись к Арону Моисеевичу. Уходили — спешили, толком с ним не обговорив те реалии, от которых начинающий поэт и зрелый газетный корректор был далёк: где перешить одежду, где сытно пообедать, где в удобстве провести несколько ночей. Всё это вдруг стало стоить такие деньги, какие Аверьян помнил только по прежней, дореволюционной жизни, но теперича вам не давеча.

Тем более, что всё это стало почти подпольным. Большевики утверждали, что "товарно-денежные отношения исчерпали себя", под это дело даже билеты на транспорт отменили (что при этом и транспорт практически отменился тоже — их не волновало). Да что там говорить: а их война с "мешочниками"?! То есть с теми, кто сам ездил по деревням и менял свои городские вещи на продукты? Ведь до расстрелов дело доходило.

И главное. Аверьян опять зашёл в схрон и помимо тюка с одеждой взял из самого тайного тайника "браслет охотника" и "свечной кнут".

" — Браслет — амулет неприметности. Вообще-то — как и названо — охотничий. Чтоб незаметно подобраться к добыче. Но на человеков тоже можно охотиться".

— Меня под ним никто не увидит? Это невидимость?

" — Ну, что ты! Это же ваш мир, на энергию он беден. Здесь работают только слабые, простенькие чары. Как ни странно, больше ориентированные не на вещный мир, а на восприятие мира живыми. Тебя с браслетом увидят. Но не обратят внимания. Если... Если ты сам это самое внимание к себе не привлечёшь. То есть не начнёшь орать, прыгать, тыкать в прохожих пальцами. А также — появляться, где "посторонним проход запрещён", идти, воровато оглядываясь, быть не в той одежде, что остальные, говорить не на том языке..."

— Я понял.

" — Это хорошо. Но есть ещё один приятный нюанс: даже если тебя заметят, то потом им будет трудно тебя вспомнить: мужчина, выше среднего роста и... И даже блондин ты или брюнет — у вспоминающих будут определённые сомнения".

— И это понял тоже.

" — И последнее: я ещё, как выяснилось, слаб. Действовать будешь в основном ты. Не раздумал?"

Показать Анне, что струсил?!

— Нет!

В тайнике не было никакого оружия. А хлыст...

" — Поймают с любым из нашего в вашем заповеднике — так не тюрьма светит, как у меня сейчас, а окончательное развоплощение. Поэтому, дабы не соблазниться, я и брать не стал, — и Витовд ухмыльнулся: — Но... У вас приблизительно так же было в Японии с Китаем: крестьянам оружие не положено, поймают — смерть. Но палочки для молотьбы риса — разве это оружие? А дорожный посох? — и опять хмыкнул: — А хлыст?"

— Ты им хорошо владеешь? И почему такое название?

" — У себя я им свечки гасил. А ещё могу перебить ноги бегущим псовым или сбить летящую птицу".

— Но это ж и без всякой магии можно!

"— Можно. Можно и без моего браслета подкрасться к антилопе. Я — подберусь. Ты без него — нет. Повторю: слабая магия. Но за этот кнут я заплатил подруге шкурой смеакла... — он поморщился и разъяснил: — Представь уссурийского тигра, но не рыже-белого, а чёрно-фиолетового. Ей на манто".

— Хороша оплата... Подруге.

Герцог вздохнул:

" — Точнее, я сначала ей подарил, она сшила манто, показалась в нём на людях, а потом, чтоб меня побаловать, сработала кнут, о котором я предварительно вслух перед нею помечтал".

— С аристократками так всё сложно?

" — С женщинами, друг мой, с женщинами, — и опять вздохнул: — Которой ты как-то обмолвился, что её любишь. Которая не раз говорила, что любит тебя. Ладно, это всё лирика. Из сущего: без него ты больше из дома не выходишь".

— И как я буду его всем объяснять? Что пошёл в извозчики? Так оных у нас больше и не осталось почти: нет овса — нет и их. Это ж вам не Блока на лошадках выгуливать!

" — Дама, изготовившая кнут, из той же семьи, у которой я приобрёл браслет. Браслет делает неприметным носителя. Хлыст — самого себя. Так что перед всеми подряд объясняться не придётся, — но после недолгого раздумья добавил: — Правда, твои ведьмы его, скорее всего, увидят. Для них придумай какое-нибудь объяснение сам. А можешь и не придумывать, можешь в ответ спросить про их ларец. Они отшутятся, отмолчатся, отделаются общими словами, а ты им тогда многозначительно так скажешь: "Вот видите..."".

Аверьян покачал головой и согласился.

Дамы на доставку ларца дали ему трое суток. Правда: "получится раньше — будет лучше", — добавила старшая. Младшая промолчала, только резко взглянула: "Он?! Ничего у него не выйдет!"

" — Молодая, а глазками играть уже обучена. Объясняю: тебя берут на слабо. Но, думаю, мы за вторую ночь уже управимся".

И Аверьян выдержал морозящий взгляд. Он не опустил глаз. Он, глядя ей в лицо, улыбнулся.

13. Незнакомец

Обедал Аверьян сегодня уже после пяти вечера. Солнце село, фонари не горели, прохожие пропали, и привлекать к себе внимание у охраны посольства смысла не осталось. Витовд, наконец, скомандовал отбой, и Аверьян отправился по адресу, указанному аптекарем. Благо, недалеко. Летом бы, не натощак бы, да ещё бы в хорошей компании... Что там идти-то? Эх... А на извозчике бы всё равно лучше!

Ещё один особняк, приютившийся в заснеженном переулке — тёмный и словно заброшенный. Хотя тропка в сугробе на тротуаре протоптана хорошо, и вывеска над единственным светящимся окном имелась — "Столовая".

Аверьян хмыкнул: "Её не тот же художник делал, что писал "Аптека" у Арона Моисеевича?"

Но главное, что свет в окне был голубоватым, а не красноватым. Свободные места есть. Заведение гостей принимает.

"— Браслет сними!" — напомнил внутренний голос.

Да, вовремя. А то бы могло получиться неловко.

" — И встряхнись. В подобных заведениях, особенно на пирах среди чумы, часто собираются хищники. Не стоит казаться добычей".

Аверьян опять добрым словом помянул свою актрису. Держать спину она его выучила.

Дверной звонок. Три коротких нажатия. Пауза на десять секунд. Ещё три. За дверью послышалось шевеление.

— Поздно уже, — раздался усталый голос. — Всю кашу съели. Приходите завтра. И пораньше, лучше до полудня.

— Каша у меня и дома есть, — озвучил кодовую фразу Аверьян. Чуть звякнул глазок. — Арон Моисеевич не даст соврать, — ссылка на рекомендателя прозвучала тоже. Ну?

Изнутри зазвучал отодвигаемый засов, дверь открылась.

— Проходите, господин. Ох уж эти большевики! Сами выбрались из подполья, но свято место пусто не бывает. Теперь в подполье все остальные.

Коридор в три шага вывел их в пустой зал, в котором стояли пустые длинные столы, лавки, у окна горела одинокая керосинка в три свечи.

— Столовая, — пожал плечами встречавший. — Три сотни порций каши ежедневно. Чай. Крупа нам выделяется решением Петросовета, чай рекомендовали найти самим, — он хмыкнул: — Приходится находить, — и перешёл на деловой тон: — Извольте следовать за мной.

Дверь. Ещё один коротки коридор. Дверь. И...

Аверьян сглотнул: "Как вчера в ДИСКе, как четыре года назад в нормальном ресторане..."

Полукруглый зал. На дальней плоской стороне — сцена, где сейчас играл одинокий пианист, но на стульях рядом с ним лежали и другие инструменты. Частые колонны отделяли пустой центр от устроившихся за ними полутора десятка столов — с креслами! со скатертями! со столовыми приборами, как бы ни серебряными! Занято было где-то чуть меньше половины столиков. Почти все — не одиночками. Пара была только одна — офицер с дамой... Нет, на нём была форма красного командира, но такой выправки у красных не бывает!