Мистика Александра Блока

  — Тебе какую причину — мистическую или бытовую?

  — Их так много?

  — А только так и бывает. Вся мистика всегда прочно срастается с бытом.

  — Обе! По очереди.

  — Мистическая. Столкнуться нам с ним устроила ты.

  — Без него комиссарша проехала бы мимо и не остановилась! Нас бы она не заметила ни из окошка машины, ни в толпе прохожих. А если б даже и заметила — всё равно не притормозила бы! А он... У него при виде её даже осанка изменилась! Даже походка! Да что походка! То он идёт, как учёный мальчик, впервые провожающий красивую соседку, то дерётся, как атлет на ринге!

  "Заметила. Хоть это заметила. А что и интонация речи изменилась тоже — нет?"

  — Я тебя об этом ещё вчера предупреждала: он и танцевал по-разному. И дело даже в пластике. В начале вечера он вёл танец, как на сцене, выставляясь перед публикой, как тот твой партнёр, что последним танцевал с тобой. А в свой вальс с Ларисой — публика его не интересовала!

  — Так зачем нам этот присохший к красной фурии первый ученик гимназии?! Да, он явно хотел свой выигрыш пари обернуть нашим согласием принять его к нам в команду. Чтоб тоже урвать приличное жильё — без соседей и с туалетом!

  — Пари. Наше пари! Изначально выиграть его ему было невозможно. А он выиграл — что это?

  — Сумасшедшая случайность!

  — Анна... Еще раз скажу: хоть на минуту выкинь конкретно этого молодого человека из головы и сердца...

  — Какого ещё сердца?!

  — ... и из сердца и подумай, как называется, когда случаются несколько невероятностей подряд.

  — Но пару из них устроила я сама!

  — Пару ты, пару он... Ещё раз напомнить тебе его уверенность, что солнце — будет? Даже в двух шагах от "Англетера"? А ты обратила внимание на его ухмылку, когда подошла Лариса? Его мимолётный взгляд в сторону гостиницы? Словно подумал: "вот и началось!", — она улыбнулась: — И опять, если бы это были не мы, а совсем другие люди, которые пришли бы и рассказали тебе эту историю, что бы ты им сказала? Впрочем, нет, конечно — сказать можно что угодно, но что бы ты поняла?

  Анна два раза порывалась что-то почти выкрикнуть, но сдержалась. И через несколько минут признала:

  — Классическое плетение судьбы.

  — Да, как у Блока. С его "Любой".

  — Ты их хорошо знала?

  Ядвига вздохнула:

  — Лучше б совсем не знала. На меня — на "бутурлинскую ведьму", в 904 вышла Люба. Блок отказывал своей законной жене консумировать брак. Оправдывал всё высокой мистикой. А секс для него — это лишь грязь! Впрочем, тогда без всяких "лишь", а просто постыдная грязь! — она помолчала немного и объяснила: — Видишь ли, ему и шестнадцати не было, когда они с матерью переехали в апартаменты её мужа — генерала, которые находились в офицерской казарме... Ну, генеральская квартира на втором этаже это одно, а офицерские на первом... Представляешь, что там творилось?

  — Вечная гульба?

  — Есть оперетка, где офицер поёт:

  Пусть в мире всё изменится,

  Гусары пить не ленятся.

  Пусть в мир весь переменится,

  Но вечно пьян гусар...

  ...Ну, и вечные проститутки. А тут миленький, чистенький мальчик. Чтоб тебе понять: он, когда первый раз из первого класса пришёл, его мать спросила: "Как тебе к в школе?" Мальчик с ужасом ответил: "Там люди..." Вот таким он к тому времени и оставался — ни одного школьного друга! А в казарме... "Сейчас мы из тебя мужчину будем делать! Катька снимай платье! А теперь раздвинь ноги! Смотри!" Мальчик в обморок при всём при этом не упал только потому, что кругом хохотали взрослые — офицеры! То есть, чтоб не стать среди них посмешищем. А потом, в семнадцать — встреча на курорте с его К.М.С. Высокопоставленная дама, муж — "товарищ министра", заместитель министра по-нынешнему. Ей хорошо за тридцать, Блок благородной даме стихи писал, цветы дарил, красиво ухаживал... Но это же курорт! Месяц уже прошёл — домой уж пора! И дама отдалась. Хотя точнее будет сказать соблазнила, совратила, изнасиловала. А для мальчика — второй шок: да у неё, у приличной женщины, всё точно такое же как у проституток! И ведёт она себя точно так же! — опять помолчала. — Но ничего этого я в 904-ом не знала, не знала ни его самого, ни его стихов и помогла бедной девушке.

  — Как?

  — Люба стала добавлять немного моего зелья в вечерний, чай. А главное — я дождалась полнолунья и потребовала, чтобы она уговорила мужа полюбоваться на луну из окна.

  — А под окном стояла ты.

  — Да. Она, прижавшаяся спиной... и всем, что ниже, к нему, невидимая я внизу, луна во всё окно, чай с ночной фиалкой...

  — Он и сам не понял, как всё случилось...

  — Можно сказать, что получилось ещё забавнее: я увлеклась, вышла на полотно улицы, и на меня чуть не наехал чуть ли ни единственный по тем временам в городе автомобиль! Водитель заорал и нажал на свой сигнальный рожок, тот заверещал на всю улицу, я отскочила, машина промчалась, Блок опомнился и... Прекрасная Дама с задранной юбкой... — и вздохнула: — Для Блока всё это стало крушением.

  — Заниматься любовью с женой?!

  — Это был его обет, его служение, его судьба. Сломав свой, добровольно данный обет, он потерял служение и изменил свою судьбу. Впрочем, ей секс с ним тоже много счастья не принёс.

  — А потом? Как у вас было дальше?

  — Потом? Потом он на Изнанке вышел к моей хатёнке...

  — Он сильный странник?

  — Был очень. Я, вон, тебя к себе туда вытащить не могу, а он Любочку на свои камышовые заводи — запросто. Представляешь, в Град прямой ключ имел.

  — Подожди, почему "был"?

  — Ему закрыли Тропу. Любовь Дмитриевна — никакая! — до сих пор заходит, чтоб от питерского ужаса в мире, где "ни тоски, ни любви, ни обиды", передохнуть, он — всё.

  — Откуда знаешь?

  — Про него в Таверне говорили, а её — в тех заводях не так давно видела. Саша, было дело, меня тоже к себе, "где у берега рябь и камыш", сводил, я якорь и бросила... Бываю. Хорошо там. Покой абсолютный, доисторический какой-то...

  — "Саша"?!

  — А ты ещё не поняла? —

  В густой траве пропадешь с головой.

  В тихий дом войдешь, не стучась...

  Обнимет рукой, оплетет косой

  И, статная, скажет: "Здравствуй, князь..."

  Мой тихий насквозь белый домик. Ему я своего имени не сказала и его по имени почти не звала. Очень редко, только чтоб побаловать.

  " — А меня зови графиней!

  " — Не похожа!

  " — Чем?!

  " — У графини была бы не хатка, а дворец!

  " — Что мне одной в целом дворце делать?!

  " — Вот видишь, — засмеялся он: — И три карты ты тоже не назовёшь.

  " — Они уже названы и потому больше не играют.

  " — Думаешь?

  " — Знаю.

  " — Откуда?

  " — Из дневника одной из прабабок... Она с Калиостро шашни крутила немного. А карты... Хочешь погадаю?

  " — Ты — гадалка?! — словно испугался он. — Нет! Не гадай и не танцуй!" — так впервые услышала про Танцовщиц, — и она продолжила стихотворение:

  Вот здесь у меня — куст белых роз.

  Вот здесь вчера — повилика вилась.

  Где был, пропадал? что за весть принес?

  Кто любит, не любит, кто гонит нас?

  Он никак не мог поверить, что мне интересно не только, что нынче носят в Питере, но и что происходит в мире. Ведь я... Чтоб журналы начали доставлять в наши Большие Блюнивичи, я ж добилась только к шестнадцатому году, а граф Александр привык, что я — его тень, меня из "мужских разговоров", посиделок их он сызначала не исключал — привыкла... Пристрастилась. А в Больших Блюнивичах... Разговоры с Блоком стали отдушиной.

  Ядвига задумалась, потом усмехнулась:

  — А как мы оба изумились друг на друга , когда на бдении столкнулись в Таверне... Но и там, кто я на Земле, никто не знает. Да это — в обычае. Инквизиция уже не зверствует, но работает. До сих пор — работает! И свою анонимность большинство наших хранит трепетно.

  — Вы и в Питере не сталкивались? Он же с 905-ого уже был очень известен!

  — Мы вращались в разных кругах. Он со своими актрисами — это полусвет. Высший — общество графа Александра. Оно их к себе принимало только как... как скоморохов. Вот, первый раз я его поближе и увидела, когда их пригласили к князю ... Как же его... Грузин, масон, с роскошными усами! И фамилия у него двойная и на русский слух забавная... О, вспомнила — князь Сидамон-Эристов! Тот был любителем богемы. Например "Бродячую собаку" поддерживал, — и рассмеялась: — Но какие усы у человека были, какие усы! — и вернулась к рассказу: — Приглашали актрис якобы, чтобы послушать стихи в их исполнении, но пригласили всех — посмотреть на "живых декадентов"!

  Про всю ту компанию — молодых актрис театра Комиссаржевской, молодого Мейерхольда, молодых поэтов — тогда начали ходить какие-то совсем дикие слухи... Не совсем и беспочвенные. Это был период его "Балаганчика", "Незнакомки", "Снежной маски". Кончилось для него всё — как раз Танцовщицей. На его счастье, большинство в реальность его рассказов, его стихов не верило, меньшинство активно их в том неверии поддерживало.

  А тот вечер... Стихи они прочитали. Их уговаривали ещё и на ужин остаться, но девушки поняли подоплёку и вежливо отказались; мужчины ничего не поняли, однако своих дам с сожалениями, но не поддержать не могли. Князю пришлось их отпустить, и они ушли.

  Блок меня на тех слушаньях видел, но, по уши влюблённый в Волохову, внимния особого не обратил. Да и на Изнанке мы все немного другие... Когда там встретились — не признал, — Ядвига помолчала, явно перебирая воспоминания и, усмехнувшись, добавила: — Волохова всем всегда говорила, что у неё с Блоком ничего кроме стихов вообще не было! Не верю. Кажется, он её всё-таки уломал, и, как у него водится, после этого чуть ли не с отвращением сразу бросил.

  — У него со всеми женщинами так не поэтично?

  — Нет. Про Дельмас упоминал без гадливости.

  — Он с тобой обсуждал других женщин?! — ужаснулась Анна.

  — Поэт. Выставляя свои чувства перед толпой напоказ, теряешь всякую стеснительность. Пробиваясь к правде в стихах, забываешь о вежливых умолчаниях в реальности. Даже в постльных делах.

  — А ты? — дрогнул голос у девушки. — А с тобой?

  — Пришлось себя жёстко контролировать. Со мной ему было и интересно, и сладко, но "Твоя!" — он от меня ни разу не услышал. Общение с ним ценила тогда очень и очень, но, когда вышла в Таверну, нехватка общества остроту потеряла, и потихоньку встречи наши наедине я оборвала.

  — Но в Граде? В Граде вы с ним не встречались?

  — Я не пробилась в Град. Два раза пробовала пройти. Не получилось. А умирать — больно. И не только физически. Да и Град... Начинать ещё и там? Опять с нуля? Того же Блока несколько лет дальше внешнего круга не пропускали! — она покачала головой: — В третий раз не пошла.

  — Почему не спросила совета, как пройти? В той же Таверне? У того же Блока?

  — Нельзя. Это как с Тропой — только сам. Всё — сам. Чужую подсказку услышишь, и подсказанный путь закрыт.

  — Шлагбаум?

  — Смерть. Постоянные, бесконечные смерти.

  — Когда ты меня пустишь на Тропу?

  — Иди.

  — Как?!

  — Хочешь, чтобы я подсказала? — усмехнулась любящая заботливая мама.

  — Ну и ладно! Тогда я скажу, как любила говорить Любовь Дмитриевна: довольно мистики! — она раздражённо клацнула спицами и вернулась к первоначальной теме: — Зачем нам Аверьян в деле с особняком? Чего ради потом надо будет впускать его в наш дом?!

  — А не заслужил? Лариса очень не хотела расплачиваться, как нынче начали выражаться — жилплощадью. Очень.

  — Мы бы её, — Анна неприятно улыбнулась: — Мы бы убедили.

  — Да. Вдвоём справились бы. Вот только она — сильная женщина и про "убеждение" могла бы потом вспомнить. Сначала удивилась бы на себя, потом задумалась, а потом пробормотала бы: "Бутурлинские ведьмы?" Что было бы дальше рассказывать надо? — старшая ведьма вздохнула и добавила: — Вот почему я не отпускаю тебя от себя. Ты всё наши вековые наставления заучила, все правила вызубрила, но у тебя ещё в кровь не въелось быть осторожной. Моя кличка была мне защитой: да гадалка она просто, почти из книжки Куприна! И деревенская травница. Всего лишь! Аверьян нас от соблазна "поуговаривать" комиссара Балтийского флота избавил.

  Женщина показательно опустила глаза и вернулась к вязанию. Девушка чуть нахмурила бровки, но спицы в её руках замелькали снова.

  — Я ответила на твой второй вопрос, — не глядя на свои, продолжила Ядвига. — А теперь про первый — зачем он нам. Ведь мы всё распланировали, и у нас всё получится и без него. Так?

  — Да! — чуть резче, чем требовалось ответила Анна.

  — Да, должно получиться. А если что-то пойдёт не так?

  — Что? Как?

  — Знала бы — включила в план.

  — Мы всё обсудили.

  — Мне твой отец, уходя на войну, которая планировалась быть "маленькой и победоносной" — с Японией — процитировал Мольтке... Это...

  — Знаю!

  ... процитировал фельдмаршала Мольтке: "Ни один план не переживает встречи с противником". Поэтому привыкай во всех своих планах оставлять путь к отступлению. Лазейку к бегству.

  — Почему ты тогда не остановила отца? — словно не заметила последнее материнское указание выросшая дочка.

  — Не смогла. Дворянин, офицер, гвардеец! Страна вступила в войну. Как же иначе? На фронте опасно? А на улице умереть от сорвавшейся сосульки — безопасно? Мы с тобой здесь неделю искали его друзей... Да что там, друзей — знакомых хотя бы! — никого. Вся гвардия полегла на фронтах. В живых остались матросы, так за всю войну и не покинувшие родную питерскую гавань! Не совершивших на своих "крейсерах", ни единого боевого рейса. Сумевшие только перебить своих офицеров. И за всю войну один раз выстрелить из орудия — по собственной столице, по собственному правительству! И обитающие теперь в гвардейских дворцах.

  Девушка промолчала. На матросов во дворцах она уже нагляделась.

  — Аверьян, — вернулась она к прежней теме. — Это твой путь к отступлению? Твоя лазейка к бегству?