— Генерал у нас был, — сказал старичок. — Папой Карлой его звали. Да и он себя сам так называл. Вот он и говорил, что выпил одну бутылку водки, вторую — хватит, остановись, не нужно злоупотреблять. И мы его слушались, от хорошей водки ничего не было.

— А как определить, хорошая водка или нет? — спросила лечащая старичка врачиха.

— Тут сноровка нужна, — сказал больной. — По цвету, по запаху, по пузырькам и по вкусу. Как курильщик делает? Он сигарету понюхает и по запаху скажет, что за табак и какие будут ощущения. С водкой труднее. Как с женщиной. Вот она стоит вся накрашенная, вся надушенная и расфуфыренная, а на деле стерва стервой и тебя просто хочет захомутать. А другая такая же, но она будет как живительный источник, от которого нельзя оторваться, лаже после утоления жажды.

— Ну, вы прямо поэт, — сказал глав врач.

— А я поэт и есть, — сказал старичок. — Вот, например, моё стихотворение:

Я умру от пронзительных глаз,

Что встречают меня каждый раз,

Стоит мне лишь куда-то пойти,

Неотлучно они на пути.

Посетил я друзей-докторов,

Все в порядке, я жив и здоров,

Но шепнул окулист, — в роговице

Вижу древней религии жрицу.

Эти жрицы красивы, как небо,

Эти жрицы податливей хлеба,

Эти жрицы страстны, как вулкан,

Сладким мёдом обмазан капкан.

Мне по нраву такое моление,

Дикой крови живое волнение,

И ловушка — большой достархан,

Оплетут по рукам и ногам?

Будь что будет, готов ко всему,

Пусть заманят меня на кошму,

Чтоб горячей любовью убить,

Расплетя до конца жизни нить.

Мы смотрели на старичка и дивились его словам. Так может говорить человек, проживший насыщенную жизнь и много знающий человек. Слушая его, глаза медсестёр и врачей покрывались паволокой, что бывает тогда, когда женщина начинает влюбляться. В молодости он, вероятно, был большой спец по этому вопросу. Мы ещё замечали, что когда ему ставили капельницы или делали уколы, то медсестры как бы нечаянно прижимались к нему то бедром, то наклонялись с глубоким вырезом на груди и глаза нашего сотоварища по палате сверкали так, как будто ему лет сорок, не больше.

После обеда пришла его жена. Женщина, примерно в его возрасте, но подвижная и красивая, хотя и не намазанная никакой косметикой.

На тумбочку были выложены нехитрые угощения. Салат из кальмаров. Отварная рыба. Зелёные оливки с косточками. Жареный на аэрогриле стейк из свинины. Разрезанный на четыре части вдоль свежий очищенный огурец. Китайские грибы шиитаки в масле с кольцами лука. И бутылка водки "Пять озёр" с синей наклейкой и надписью "Сделано в Сибири". Мы смотрели на все это благолепие и захлёбывались от слюны, вспоминая, что нам всё это было противопоказано.

Когда он начал кушать, мы были готовы сорваться с места и присесть к нему рядом, чтобы хоть взглядом утолить свой голод и сказать:

— Если он знает, что это ему не вредно, то это не вредно и нам, и вообще всем людям на земле, которые стремятся к счастью и удовлетворению своих все более возрастающих потребностей.

Его первый тост был — "за нас". Второй — "за наших". Третий — "за наше". На этом все закончилось.

— Всё остальное — когда выйду из больнички, — сказал старичок.

— Сколько у вас было женщин? — спросила пришедшая с лекарствами палатная медсестра Танечка.

— У настоящего мужчины, — сказал старичок, — может быть только одна женщина. Единственная.

Жена старичка победно посмотрела на всех. И её можно было понять. Она была единственная. Хотя, кто может поверить словам настоящего мужчины? У него каждая женщина единственная.

Ночью я отчего-то проснулся. Наш сосед не спал. Настольная лампа на его тумбочке горела, и он что-то быстро писал в блокноте.

— Что-то приснилось? — спросил сосед.

— Нет, просто так, — ответил я. — Есть у меня к вам один вопрос. Вы не боитесь смерти?

— Раньше боялся, — сказал сосед, — а сейчас не боюсь. Раньше боялся, что оставлю семью без средств к существованию. Так бы оно и было. А сейчас решил все дела. Дочь взрослая и имеет свою семью. В случае смерти нищенская пенсия моей жены будет на гроши увеличена по потере кормильца. Расходы на похороны возьмёт государство. Бесплатный гроб, оркестр, десять человек для производства салюта. Да и гроб не нужен. Я сказал, чтобы меня кремировали, а прах выстрелили из пушки. Я взял от жизни всё и моя смерть будет освобождением места для кого-то из живущих. А, может, и нет. После моей смерти будут печататься мои книги. Я не в столице и не в тусовке. У нас, когда кто-то умирает, оказывается, что он был гений и все, что бы он ни написал, всё гениальное и достойное Нобелевской премии. Так что, я смерти не боюсь. Тому, кто умер, абсолютно все равно, что будет после него. Это только в книгах пишут, что он там думает, будет ли после его смерти коммунизм и был ли он честным всю свою жизнь. Давай, спи, я тоже буду спать.

Скоро свет лампы погас. Я лежал и думал, что будет, если я утром не проснусь. Для меня ничего не будет. Мне это будет вообще по хрену. Что коммунизм, что капитализм. С этим я и уснул.

Глава 11

Проснулся я рано утром. Сам. Без чьей-либо помощи. У меня было свидание с молодой девушкой, только она об этом не знала.

Она могла всё делать сама: водить машину, управлять белоснежным быстроходным катером, грациозно сидеть в седле, а белые бриджи и кокетливая жокейская шапочка делали её такой притягательной, что все мужчины косяками носились вокруг нее и исполняли любые прихоти. И их не обижало даже то, что к месту и не к месту она и её подруги повторяли, что мужиков нынче нет, повывелись, и сейчас женщина преспокойно может обходиться без мужчины, благо и медицина на таком уровне, что мужчина становится лишним элементом для продолжения рода человеческого.

Когда она приходила в манеж в блестящих лаковых сапожках, то приносила с собой дезорганизацию в ход тренировок лошади. Все неслись к ней поздороваться, сказать очередной комплимент, похвалить новую помаду цвета "красный металлик" как у новенькой "Феррари", и засвидетельствовать свое почтение под скептическим взглядом современной богини. Какое уж тут преодоление препятствий, какое спокойное выполнение элементов "направо кругом" и "налево кругом", так необходимых для обучения лошади красивому ходу на конкуре?

Как только она появлялась, то уходил я, и вообще старался определить какую-то систему в хаотичности её появлений на тренировках, чтобы уменьшить количество этих коротких встреч.

Вероятно, я плохо изучал в школе А.С. Пушкина, потому что добился поразительно обратного эффекта. То я переходил дорогу прямо перед её автомобилем. То женщиной, которой я подавал руку при выходе из автобуса, вдруг оказывалась она. То в самый неподходящий момент случалось, что кроме меня некому отрегулировать вдруг ставшими длинными для нее стремена или кроме меня некому было подержать ее лошадь на период ее кратковременного отсутствия для подкрашивания губ.

В конце концов, мне было прямо заявлено, что я сухарь и невежда, которому можно было бы и увидеть проявление интереса со стороны женщины.

Мое молчание было истолковано как подтверждение правильности сказанных ею слов, и с этого времени я стал объектом ее насмешек. И чем меньше я на них реагировал, тем большую активность проявляла она.

Мне казалось, что она уже переступает все разумные пределы, и настанет тот момент, когда я подъеду к ней и спрошу:

— Чего тебе от меня надо?

Но всё закончилось совершенно по-иному. В комнате хранения снаряжения отвалился старый кованый крючок, на котором висело оголовье её лошади. Она стояла с молотком и пыталась гвоздями прибить крючок, но рассохшееся дерево не желало держать в себе гвозди, и крючок с завидным постоянством падал на пол вместе с оголовьем. Я подошел к ней, взял молоток и оглянулся по сторонам, чтобы найти какую-нибудь палочку, которую можно вставить в отверстие от старого гвоздя, укрепить место крепления и прибить крючок.

И снова со словами, — мужики пошли, гвоздя вбить не могут, — она выхватила молоток из моих рук и с размаху ударила им себе по пальцу.

Молоток упал на пол, было видно, что ей чертовски больно, она бы с удовольствием завизжала и начала трясти руку, но мое присутствие если её не останавливало, то мешало проявлению чувств.

Я взял её руку и подул на побелевший палец.

— Успокойся, — сказал я как можно ласковее, — сейчас мы еще подуем, и пальчик болеть не будет.

Она посмотрела на меня и вдруг превратилась в обыкновенную девочку, ее красивые глаза наполнились крупными слезами, она уткнулась головой в мою грудь и тихо заплакала.

Все, кто приготовился выслушать умильный рассказ о том, в каком подвенечном платье была невеста, будут сильно разочарованы, потому что это было только началом истории.

В конном клубе я появился совершенно случайно. На последнем курсе академии моя жена поставила ультиматум: или мы остаемся в Москве, или разводимся, потому что снова на границу она не поедет.

Для арбатского пограничного округа мои руки не были достаточно волосатыми, поэтому я не стал устраивать скандалы и быстренько оформил бракоразводные документы, благо детей у нас не было, решали заводить их после академии. Далеко вперед смотрели.

Для того, чтобы не маяться дурью по воскресеньям, я и записался в конный клуб, не афишируя, кто я такой и откуда у меня достаточно профессиональные навыки верховой езды. В училище нас учили, не жалея того, что относится к категории детородных органов, а на границе всегда приходилось быть на высоте, чтобы никто из солдат не подумал усомниться в том, что офицер не умеет делать все.

В клубе я занимался по собственной программе по ксерокопии Устава кавалерии, отрабатывая приемы управления лошадью и других элементов, которые относятся к выездке. Мои старые брюки-галифе, хромовые офицерские сапоги и кожаная куртка с кепкой делали меня совершенно не похожим на современно одетых людей, переносясь вместе со мной куда-то в пятидесятые годы прошлого столетия.

Мы немножко отвлеклись. Прижав к себе плачущую девушку, я легонько гладил ее по голове и шепотом просил успокоиться.

— Почему ты так относишься ко мне? — говорила она всхлипывая. — Почему мне приходится бегать за тобой, чтобы привлечь твое внимание. Неужели я такая нехорошая, что меня нельзя любить?

— Давай я вытру твои слезы, затем мы пойдем в кафе, где можно спокойно поговорить. Мне многое нужно сказать тебе, чтобы ты поняла меня и решила, как нам быть дальше, — сказал я.

— У тебя есть жена и дети и ты не можешь уйти от них? Но я согласна просто быть любовницей и считать дни до каждой нашей встречи. Я хочу быть с тобой, — снова заплакала она.

Ну, что мне оставалось делать? Рыдания то стихали, то усиливались и если ничего не говорить, то дело может кончиться просто истерикой. Во время разговора я нежно прикоснулся губами к маленькому ушку и почувствовал, как девушка прижалась ко мне всем телом. Подняв голову, она искала своими губами мои губы и была так прекрасна в этом стремлении, что я снова стал простым человеком, забывшим наставления своего Бога и вкусившим от плода познания и наслаждения.

Обняв ее за плечи, мы пошли на автостоянку, где стояла ее автомашина — "жигуль" шестой модели. На ее пальце образовался достаточно заметный синяк, и я отчетливо представляю, как ей было больно. В машине я взял аптечку и наложил повязку на палец, предварительно обработав его перекисью водорода. Взяв у нее ключи, я потихоньку вывел машину со стоянки.

Глядя на себя со стороны, я удивлялся своей наглости и спокойствию. Я никогда не водил легковых автомашин, за исключением войскового джипа УАЗ-469, а сейчас спокойно вел машину по Москве. В принципе, во всех машинах одинаковые органы управления.

Судя по тому, как она говорила мне, в какую сторону нужно поворачивать, я догадался, что мы едем к ней домой знакомиться с ее мужем или с родителями.

Во дворе я припарковал машину в указанное место, и собрался уже попрощаться, но красноречивый взгляд девушки сказал, что я должен удостовериться в том, что она доставлена по назначению и передана в надежные руки.

Она жила в отдельной двухкомнатной квартире без каких-либо излишеств. Мужского присутствия в квартире я не отметил. Она была сама собой, без покровителей и высокопоставленных родителей. Квартира и машина достались от родителей, а образование получила сама, окончив технологический факультет престижного ВУЗа и по специальности художника-модельера.

Я опущу подробности последующего чаепития и прощания. Как я ни хотел сразу прекратить все отношения, мне это не удалось. Язык не повернулся отказаться от встречи с ней на следующий день. Затевать интрижку незадолго до защиты диплома не хотелось, а тащить такую прелесть с собой на границу я считал просто преступлением. Ну что же, завтра постараемся поставить все точки над "i".

В форме майора пограничных войск и с розой в руке я стоял в условленном месте и про себя проговаривал речь о том, что через месяц я уезжаю на границу, где нет ни больших, ни малых театров и где нужно быть офицерской женой, а не эмансипированной птичкой. Я не боялся, что мне ответят "нет". Жизнь — жестокая штука и насколько кому-то хорошо, настолько кому-то плохо.

Мои грустные мысли прервал какой-то шум. Повернув голову, я увидел ее, махающую руками и бегущую ко мне с какими-то дикими криками. Разве можно ее оставлять одну в Москве? Ни за что не оставлю и никому не отдам.

Я закрыл глаза и все, что я только что видел, закрылось разноцветными квадратиками, как пикселями при большом разрешении. Пиксели то увеличивались, то уменьшались, а потом и вовсе погасли.

Глава 12

Я проснулся на солдатской кровати, закрытой белым пологом, привязанным вершиной к стоящему рядом дереву. Вокруг была тишина, украшенная журчанием воды, запахами дыма и чего-то вкусного на основе жареного мяса.

Мне даже показалось, что я опять нахожусь в местах моей молодости на иранской границе, но я точно знал, что Туркмения уже давно стала заграницей, где русских не особо жалуют, но ассоциации проявились так четко, что я даже закрыл глаза, чтобы четко посмотреть на то, что тогда произошло.

История эта произошла очень давно, лет примерно тридцать пять назад. Почему так точно об этом говорю? Потому что было мне тогда чуть больше двадцати лет, и попал я в братскую Туркмению по распределению после окончания ВУЗа, отдать долг Родине в чужих для меня местах.

Вокруг ходили "братья" в простых хлопчатобумажных костюмах и с тюбетейками на голове, их старики — в длиннополых халатах и мохнатых папахах, "сестры" — в длинных цветных шелковых платьях с такими же цветными шелковыми или шерстяными шалями и косынками.