Мистика Александра Блока

— Вы его избалуете!

Вечер задался. Женщин так поразила "настоящая лазанья", что, пока они с нею не расправились, о делах речь не заходила. А когда он предъявил ларец, оттаяла даже Анна. Ядвига ларец тут же подхватила и унеслась в туалет. Вернулась быстро, кивнула дочери: "Всё отлично!" и... И к немалому удовольствию Аверьяна начала одеваться:

— Спасибо Вам, Аверьян Аристархович, вспомнила молодость, но у меня, — кивнула она на ларчик, — образовались очень срочные дела. Вы своё дело сделали — теперь наша очередь. Очень хочется побыстрее со всем этим покончить, а то наши хозяева, вот-вот и начнут задавать вопросы, — и она повернулась к дочери: — Анна, я жду тебя к одиннадцати. Ты же помнишь, что такое полночь полнолуния?

— Да, мама! — ответила послушная дочь.

А Аверьяну ни с того, ни сего, может, от неуловимо прозвучавшей интонации старшей ведьмы вспомнились вдруг вурдалачьи рассказы Алексея Толстого... Не их современника, не Николаевича, а того, что жил во времена Тургенева — Константиновича. И словно привиделась ночь, дорога в чащобе, яростная луна в пустом небе, и послышался отдалённый волчий вой...

Да нет же! — тряхнул он головой. — Это родительница просто ставит перед ним срок возвращения дочери.

— Не провожайте меня. И не оставляйте Анечку одну. И не давайте ей скучать, сделайте ей праздник. Это мне всё, — она повела головой, — не в диковинку. А ей после нашего Полесья...

— Мама!

— Всё-всё-всё... Убегаю.

И ушла. Своей лёгкой стремительной походкой.

Аверьян же разлил по бокалам вино... Странное оно всё-таки — словно минеральные оттенки после него во рту оставались... Оно из виноградников со склонов Везувия — может, это отдаёт вулканическим пеплом?

— За госпожу Удачу! — поднял он бокал. — Она мне сегодня здорово помогла!

— Расскажите?

— Сначала благодарность — ей, — показал он глазами на бокал девушки.

— Она оценит?

— Вот и выясним! — рассмеялся он.

И Анна, чуть ли не впервые за вечер улыбнулась.

Ещё она улыбалась, когда он представлял ей бравых австрийских революционеров, и всплёскивала руками, когда Леонид Валерьевич открывал крышку очередного клоша с ещё одним изыском итальянской кухни...

А потом начала поглядывать в сторону танцевальной площадки. Та переполненной не была, всё-таки сильную часть аудитории ресторана составляли мужчины глубоко за тридцать... Те же, что помоложе — в кителях красных командиров, с шагами фокстрота часто не ладили. Но их девушки нашли выход и танцевали между с собой. Та, что в их танце вела, сейчас передразнивала напыщенного кавалера, но лукавый фокстрот не способствует чопорности, и его (её) реакции на лёгкие фривольности партнёрши веселили весь зал ресторана.

— Танцуете? — решился он.

— Приглашаете? — опять улыбнулась она.

И опять это преображение: по ледяной принцессе словно разбежались блики полуденного солнца. Он протянул руку, она вложила свою. И опять — кожа к коже. Его собственная к её — так за вечер и не отогревшаяся.

Когда они подошли к танцплощадке, уже знакомая ему по прошлому сюда посещению песенка "Second Hand Roses" закончилась.

— Подождём? — предложил Аверьян.

— Вы же мне скучать не дадите? — изподлобья бросила на него взор Анна. Шляпки, по новой моде почти прикрывающей глаза, на ней не было, но сейчас — словно была! — Хочу стихи, — скапризничала она. — Блока.

— Не в стиль, — отказался он. — В фокстроте не бывает внутреннего трагизма, вселенской обречённости или горечи избранничества — а только порхание — как у колибри! — мгновений, — Слушайте! — и в полголоса начал: — "В шумном платье муаровом, в шумном платье муаровом...", но в тишине только что закончившейся музыки его голос прозвучал неожиданно громко. Пришлось убавить звук: — "...по аллее олуненной Вы проходите морево..."

— Молодой чьеловек! — вдруг послышался из-за спины голос с акцентом. Французским?

Аверьян обернулся. Пара. Он и она. Обоим около тридцати. Ему чуть больше, ей на такую же капельку меньше. Он... — репортёр? В своих издательствах Аверьян на таких нагляделся. Но свои-то были, как и он, нищими, а этот... Этот нет. И его дама... Его дама была ему под стать. И... И, кажется, не была "его". Равенство, её независимость высвечивались в ней не просто ярко, а яростно! На таких он тоже нагляделся — та же Лариса рядом со своим Раскольниковым... Или Лиличка Маяковского. Или Зинаида Гиппиус.

И... Вот уж на ком эта новая мода в одежде смотрелась, как влитая!

— Молодой чьеловек, — повторилась она: — Простите, но можно тшуть-тшуть погромчье?

Она была отнюдь не красавица, но голос... Голос оплетал сознание, как опиумный дым. И французский акцент делал его ещё более мягким, ещё более... еще более проникновенным.

Аверьян изобразил лёгкое недоумение, оглядел зал... Послышались хлопки. Кажется, его Северянина услышали многие. Он обернулся к Анне. Она с интересом смотрела на него.

"Госпожа Удача по-прежнему улыбается мне! — решил он и отдался волне: — Ставлю на "полку"!"

Он вывел Анну в центр площадки и , не обращая внимания на отсутствие музыки, сделал приглашающий поклон, обнял и начал танец:

В шумном платье муаровом, в шумном платье муаровом

По аллее олуненной Вы проходите морево,

Ваша платье изысканно, Ваша тальма лазорева...

Читал, подчёркнуто артикулируя звуки, усиливая декадентскую прелесть звучания "поэзы", но это не требовало его внимания, не отвлекало его от девушки, которая подчиняясь ему, двигалась в его объятиях.

А дорожка песочная от листвы разузорена,

Словно лапы паучие, словно мех ягуаровый...

И объятие становилось, всё крепче и всё теснее. И вот первое касание его груди её грудью. Он едва не сбился с шага. Она тут же отстранилась, а её лицо начало заливать краска.

— Больше так не делайте! — прошептала она, совершенно не обращая внимания на его декламацию. — Уйду.

Но танец она не прервала. Ко второй строфе, подхватив ритм их движений, руки появившегося пианиста изобразили на фортепьяно несложную мелодию, её тут же поддержал контрабас, а перед заключительными строками Аверьяну даже пришлось сделать длинную паузу на сольные изыски саксофона!

...И закройте глаза ему Вашим платьем муаровым -

Шумным платьем муаровым, шумным платьем муаровым!

Все аплодисменты он отдал Анне!

Потом они танцевали ещё, и ещё, и ещё... Потом к ним подошла француженка. По-русски она знала только на уровне самых бытовых фраз, но Аверьян знал французский гораздо лучше, лучше даже немецкого! Не говоря уж об английском. К его удовольствию, Анна — французский знала так же. Графиня! А какой русский аристократ не знает языка Мольера! Не верите — начните читать величайший русский роман — "Война и мир".

Они поболтали. Габриэлла, как и Рене, представляли в советской России "Фигаро". Но если Рено больше уделял внимания политике большевиков, то она — "женскому вопросу". Она и с Ларисой, оказывается, была знакома, и у Надежды Крупской интервью брала.

— И что Крупская? — не выдержал Аверьян. — Она тоже за полную свободу женщин — от мужа, от детей, или за полное женщин обобществление?

— Аверьян Аристархович! А вы — рет-ро-град? — по слогам еле выговорила трудное русское слово француженка, и прозвучало оно так забавно, что Анна засмеялась. И спора не случилось Габриэлла даже напоследок пригласила их заходить.

И блюда сменяли друг друга, и пустела бутылка "Слёз Христовых". В общем, вечер удался. И когда полдесятого девушка предложила заканчивать, он удивился:

— Что-то не так? Отсюда до "Англетера" не более получаса ходьбы. У нас есть ещё час. А здесь очень хороший кофе! И наверняка изумительное мороженое!

— Извините, Аверьян Аристархович, не принимайте на свой счёт. Мне здесь всё внове и всё хорошо. Спасибо Вам. Но... Вдруг как сквозняком по позвоночнику прокатило. Боюсь, что меня о чём-то предостерегает интуиция, — и повторилась: — Давайте собираться.

Аверьян огляделся и подозвал метрдотеля.

— А кофе?! — удивился Леонид Валерьевич. — И вы не попробовали ещё нашего мороженого!

— Значит, будет повод зайти ещё раз, — не стал мужчина перекладывать ответственность на девушку и достал своё портмоне. — Рассчитайте.

— Плохо, — сообщила девушка, когда они вышли. — Предчувствие не умолкло. То есть оно не связано с рестораном.

— Значит, с дорогой? — попытался быть логичным Аверьян.

— В дороге со мной ничего случиться не может, — отказалась Анна.

— Уверены.

— Практически, да, — и объяснилась: — Вы говорили, что работаете корректором. После Вашей правки могут остаться ошибки?

— Ну-у-у...

— Со мной, когда я в дороге, ошибки не может случиться тоже, — она задумалась: — Или это что-то с мамой? Давайте поспешим.

Поспешить, когда она ботиночках на каблуках по заснеженному, неровному, скользкому тротуару? Но девушка, послушно обвив своей рукой его руку, шла той же летящей походкой, которую он запомнил у её матери, когда та уходила из ресторана. Это ему приходилось приноравливаться к её скорости!

— Не запыхаетесь?

— Мне быть на дороге, как Вам дышать. Вас когда-нибудь утомляло Ваше дыхание?

Дыхание её только стало более глубоким, и она на своих каблучках ни разу не поскользнулась. Аверьян даже заопасался, что это у него собьётся дыхание! Но нет, ладошка девушки, чуть сжимавшая его локоть, словно придавала сил. Словно переводила их забег в некое подобие танца. И чуть-чуточное толи головокружение, толи возбуждение переводило всё из состояния теста на выносливость, в нечто совсем иное.

Аверьян вдруг понял, что опять улыбается. Но теперь в его улыбке не было ярости — а только восторг.

И да, в дороге с ними ничего не случилось.

Случилось, когда пришли. Практически на том же месте, где и прошлый раз. И, как в прошлый раз — опять из-за поворота вылетела машина. Но на этот раз грузовая, очень похожая на ту, в которой днём к особняку подъехали австрийские "депутаты". Она юзом затормозила и остановилась почти вплотную к ним. Из её кузова, как горох, посыпались матросы, беря их в окружение.

17. Комиссариат БалтФлота

Грузовик резко затормозил, пошёл юзом и остановилась почти вплотную к отшатнувшимся от дорожного полотна Аверьяна с Анной. Из его кузова, как горох, посыпались матросы, беря их в плотное окружение.

А из кабины неспешно выбрался ещё один.

— Ну, гражданин Пожлаков, дай мне повод! Ну, хоть самый маленький повод!..

Интеллигентно ему ответить господин начинающий поэт не успел. Первым среагировал Витовд:

" — Аверьян, не рыпайся! Этому я вот здесь же прошлый раз дал в морду. Он наверняка от Ларисы".

— Лариса Михайловна приглашает? Идём, — и не удержавшись, Аверьян со все возможным неискренним равнодушие поинтересовался: — А этот кордебалет что здесь делает?

— Ты-ы!.. — в их сторону двинулся один из матросов.

— Отставить! Пожлаков, не нарывайся! Лезьте в кузов!

— Подожди, — занедоумевал господин поэт: — и Анну Александровну ты тоже в кузов хочешь посадить?! Лариса Михайловна точно об этом говорила?

Комиссар Балтфлота отказалась доверить порученцу Прохорову свою легковушку, но о вежливости в отношении дам напомнить не преминула. Особенно со старшей. Место в кабине предназначалось именно ей. Но той в наличии не оказалось. О том, как они будут "помогать барышне" забираться в кузов, матросы травили всю дорогу сюда. Прохоров этих разговоров не слышал, но своих-то он знал и, о чём ржёт его команда в кузове, понимал без всяких разборчивых слов.

Он уже собирался вернуть интеллигенту его ехидное равнодушие, ответив: "Других мест нет", уже ухмыльнулся и лениво перевёл взгляд на девушку.

Между ними было несколько метров, но получилось — глаза в глаза! И сумерки зимней ночи не помешали, он словно каждую ресничку увидел! Высветленные глаза, и в левом — вплотную к зрачку — круглое тёмное пятнышко. Вдруг очень захотелось перекреститься. Еле удержался от этого мракобесия! Но усмешку его, как тряпкой, стёрло. И не веря себе, он выговорил:

— Барышне можно в кабину.

— Как Вас зовут? — спросила она.

Голос её был тих и спокоен, звонок и чист. Словно не окружала её толпа непонятных мужиков, словно не собирались они увезти её, незнамо почему, незнамо куда.

— Пётр! — ответил он.

Но она продолжала вопросительно смотреть на него.

— Пётр Иванович Метлов.

— Петр Иванович, Вы же поможете? — и перевела взгляд на своего спутника: — Вдвоём. Да, Аверьян Аристархович? А то я такая тяжёлая.

— Разумеется, Анна Александровна, — сухо ответил тот.

Первая ступенька к высокой кабине на длинные женские платьям рассчитана не была. Но, подойдя, Анна оглянулась налево, на Аверьяна, направо, где пристроился Пётр, улыбнулась, согнула в локтях обе руки и зримо напрягла их.

— На счёт три? — прошелестел её голосок. — Раз, два, три!

И мужчины, подхватив её под локти, подняли на первую ступеньку. Со следующими девушка справилась сама. Правда, ей пришлось для этого поддёрнуть край платья. Мелькнули ботинки, чулочки...

Аверьян чуть зубами не скрипнул от ухмылки этого Метлова! Помог Витовд:

" — Он в морду раз получил. Не задержится и со вторым!"

Чтобы самому забраться в кузов, Аверьян помощь не понадобилась. Матросы глядели на него, готовясь похохотать, но он споро управился. Попрактиковаться с этим доводилось и раньше. У большевиков грузовики остались чуть ли не единственным видом транспорта. До их "революции" в России начали появляться автобусы. На электромоторах поначалу. Впрочем, "потом" началась война и... И в Европе уже сотни автобусных маршрутов. В Лондоне, в газетах пишут, по всему городу ездят двухэтажные Routemaster'ы, а в Питере даже конки пропали.

Аверьян ярился весь недолгий маршрут. Что, впрочем, помогало ему не реагировать на подколки матросов. Зато, когда Анна спускалась, он не подпустил к кабине Петра, и Анна спрыгнула со ступенек практически ему в объятия.

Пётр проводил их до самого кабинета. Там на часах стояли двое. Один, увидев пподходивших, сразу двинул внутрь, второй перегородил дорогу:

— Вас уже ждут. Но доложить треба. Ждите.

Долго ждать не пришлось. Матрос из кабинета вышел — и минуты не прошло. Приглашающе, махнул рукой:

— Гражданочка вперёд, да?

Анна привычно не отреагировала никак. Она и до этого стояла снежной принцессой, вот и в ответ на ухмылку даже глаз не скосила — просто вошла. Аверьян шёл следом в полушаге от неё. Но, когда проходил между матросами, они его резко перехватили, заученно вывернули руки.

— Тише-тише-тише... — подошёл Пётр. — К Ларисе Михайловной идёшь. Обыск обязателен. Протокол у нас такой.

Аверьян смолчал. Не кричать же на весь этот комиссариат, что он лопухнулся!

" — Если только обыск — терпи, — прозвучал в голове голос Витовда. — Помнишь же, меня в бою только минут на пять хватает. А к Ларисе будем входить — меняемся по-любому".